Далёкие, близкие - Андрей Седых

И добавил:

— Трудная вещь — чистое искусство. Много к нему всего примешивают люди. Но муть осядет на дно, а искусство останется чистым, как хрустальная вода в озере.

А. К. Глазунов выехал за границу в июле 1928 года на вполне законном основании, в долгосрочный отпуск, и до конца жизни формально сохранил звание директора Ленинградской Консерватории. Так что, по существу, эмигрантом он никогда не был. После лишений, перенесенных в России, после голода и холода (в квартире его отапливалась только одна крошечная комната, бывшая ’’лакейская”), он начал отходить, лечиться, работать. Но неопределенное положение с чрезмерно затянувшимся ’’отпуском” его явно волновало. России не хватало, тянуло к старым друзьям, к любимой консерватории. Удивительная вещь, — к консерватории он был привязан необычайно, а ведь, по существу, чисто административные функции и заботы, связанные с этой должностью сильно мешали его композиторской работе. Не даром Н. А. Римский-Корсаков когда-то жаловался: ’’Прежде придешь, бывало, к Александру Константиновичу, поговоришь о трубах, о фаготах, о музыкальной форме и т. д. А теперь его интересуют больше водопроводные трубы, нежели оркестровые”.

Александр Константинович любил гулять, но из-за болезни в последний период своей жизни ходил страшно медленно и часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Однажды, во время прогулки по соседнему Булонскому Лесу я спросил, собирается ли он возвращаться? Он остановился, подумал и сказал:

— Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Грехи? Какие же у вас грехи?

Лукавый взгляд:

— Вот — ноги... Не ходят. Руки. Играть не могу на фортепиано. Скованность локтей и плеча. Дирижировать тоже не могу: руки не поднимаются... Директор в длительном и просроченном отпуску...

Минутная пауза. И развитие той же темы:

— Не могу вернуться. Климат тут лучше, теплее. Летом надо поехать на курорт, полечиться. И работы много. Пишу фугу для органа, которую будет играть мэтр Марсель Дюпрэ... Грустно, конечно, без старых друзей и без консерватории... Но...

Он замолчал и уже после к этому не возвращался. Но вот, что я вычитал в воспоминаниях Анны Кашиной-Евреиновой, вдовы драматурга Н. Н. Евреинова, опубликованных в ’’Русской Мысли”. Эпизод этот относится к 30 или 31 году:

”Мы выходили с мужем из Французского Общества Драматических Писателей, получив там отличную сумму авторского гонорара. И вдруг во дворе Союза натыкаемся на Александра Константиновича. Муж ему страшно обрадовался, а Александр Константинович обрадовался мужу.

— Зайдемте на минутку в кафе что-нибудь выпить! — предложил экспансивный Евреинов.

— Выпить всегда хорошо! — солидно и авторитетно поддержал Глазунов.

’’Минутка” в монмартрском кафе длилась два часа. Было выпито на много, много франков. Пили сначала за старый Петербург, за консерваторию. У Глазунова, говорят, была поразительная музыкальная память, и вот пример: экзамен по классу фуги, муж, будучи учеником СПБ консерватории, держал у Глазунова и вот теперь, через четверть века он напомнил мужу, как он ошибся в голосоведении.

Потом воспоминания перешли на Петроград и добрались до Ленинграда.

— Николай Николаевич, объясните мне почему мы с вами здесь? Зачем? Вы — русский деятель театра, я — русский композитор. Зачем мы здесь? В чем дело? — тоскливо приставал к мужу подвыпивший Глазунов.

— А вам разве ТУДА хочется, Александр Константинович?

— Ой, что вы, что вы! — испуганно замахал руками Глазунов. — Когда и во сне-то вижу, что ТАМ, так просыпаюсь в холодном поту!

— Значит остается сидеть здесь и переждать...

— Николай Николаевич, да согласитесь все-таки, что ведь это какой-то злостный, нелепый анекдот, что мы оба не у себя.

— Да, анекдот, действительно, скверный, как сказал бы Достоевский... — согласился хмелеющий Евреинов”.

В Россию он так и не вернулся.

Очень жаль, я в свое время не записал полностью рассказа Глазунова о том, как он познакомился с Листом.

Знакомство произошло в Веймаре, когда молодой еще Глазунов приехал, чтобы присутствовать на первом исполнении своей Симфонии. На репетицию неожиданно явился Лист.

— Он сидел в пустом и полутемном зале, внимательно слушал и аплодировал каждой части симфонии, и странно звучали его одинокие аплодисменты в пустом помещении... Потом подошел, схватил за руку, начал ее пожимать и что-то долго говорил, — а что именно, — я так и не понял... А потом часто думал: ну, что же сказал мне Лист?

Александр Константинович был приглашен и на дом к Листу. Маэстро сел за рояль и исполнил до-диез-минорную сонату Бетховена.

— Удивительно тонко и точно играл он, — вспоминал Глазунов. — Была вся его игра какая-то прозрачная. Есть в первой части сонаты триоли на фоне бархатных басов, — ему эта часть очень удавалась. И только уж в финале он показывал всю свою силу, необычайный свой темперамент...

Я несколько раз в разговорах возвращался к Листу, — все надеялся, что Александр Константинович расскажет о нем что-то личное, чего не заметили другие. Но мне казалось, что самый физический облик Листа в памяти его как-то потускнел, — может быть, в этом сыграло роль то, что из-за отсутствия общего языка они не могли сговориться. Но игру его он помнил так, словно вчера слышал эту бетховенскую сонату; помнил, например, что Лист как-то особенно умеренно играл ’’аллегретто”. Листа-композитора он ценил гораздо меньше, нежели Листа-исполнителя и, кажется, считал его лучшим пианистом своего времени.

Мусоргского недолюбливал. Однажды, очень тихо, почти шепотом, сказал мне:

— Без Римского-Корсакова о ’’Борисе Годунове” давно все бы уже позабыли. Оригинальная партитура Мусоргского в оркестровом отношении была совершенно беспомощна. А у Николая Андреевича она засверкала и зазвучала. И, между прочим, от авторских прав за ’’Бориса” и за ’’Князя Игоря” он отказался. А суммы были немалые... Весь свой гонорар он передал консерватории на стипендии талантливым ученикам... Такой это был человек!

Пятидесятилетний юбилей композиторской деятельности застал Глазунова в Париже. Я зашел к нему, — Александр Константинович по-прежнему сидел у окна, более насупленный, нежели обычно. Крышка пианино была на этот раз закрыта, — он, видимо, больше не подходил к инструменту.

Разговор долго не клеился, но когда я сказал что-то о всемирной славе Глазунова, он вдруг сердито на меня уставился и в сердцах оборвал:

— Слава, слава! Это что, собственно означает, и какое это имеет значение? Был директором Петербургской Консерватории. Дирижировал во всех столицах и, кажется, дирижер я был неважный. Написал кое-что в жизни. Может быть, и после моей смерти вещи мои будут исполняться. Может быть, хотя не вполне в этом уверен... Я