Борис Грибанов - Женщины, которые любили Есенина

Следующей остановкой в турне Дункан по Соединенным Штатам был Чикаго. Конечно, первым делом репортеры засыпали Айседору вопросами о происшедшем в Бостоне. Дункан сказала им:

«Я не обнажалась и не кричала: «Я красная!» «Я красная!» Я не могла сорвать с себя тунику, потому что она закреплена у меня на плечах и вокруг бедер эластичными лентами».

Сол Юрок дал телеграмму Дункан, настаивая на том, чтобы она больше не произносила речей под занавес. Та немедленно заявила своим зрителям: «Мой менеджер сказал мне, что, если я буду произносить речи, мое турне кончится. Очень хорошо, турне кончилось. Я вернусь в Москву, где есть водка, музыка, поэзия и танцы… Да, и Свобода!»

Американское турне Айседоры Дункан и Сергея Есенина подходило к концу . Можно было подводить итоги. А итоги были нерадостные, — как в материальном, так и в духовном отношении. Это отчетливо видно из письма Есенина Анатолию Мариенгофу из Нью-Йорка от 12 ноября 1922 года.

«Милый мой Толя! — писал Есенин. — Как рад я, что ты со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было бы так плохо, что хоть повеситься.

Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки, все ее банки и замки, о которых она пела нам в России, — вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу и обратно в Москву.

Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва…

О себе скажу (хотя ты все думаешь, что я говорю для потомства): что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь».

В результате американского турне здоровье Есенина сильно пошатнулось. Неожиданно всплывает версия о наследственной эпилепсии. Вениамин Левин, посетивший Есенина и Дункан в нью-йоркском отеле, застал поэта в постели больного. Он описал свое посещение следующими словами:

«Есенин выглядел более бледным, чем обычно, он был со мной очень вежлив и задумчив. Он сказал мне, что у него был эпилептический припадок. Никогда раньше я об этом не слышал. А теперь он рассказал мне, что унаследовал эпилепсию от деда. Его деда однажды выпороли на конюшне, и с ним стали случаться эпилептические припадки, передавшиеся его внуку».

Намек на эпилепсию содержится и в письме Есенина, которое не воспроизводилось в русских изданиях. Есенин писал своему знакомому Мани-Лейбу: «Перед вечером у меня был новый припадок. Сегодня я лежу разбитый как морально, так и физически. Сиделка провела у моей постели всю ночь. Приходил доктор и сделал мне укол морфия… У меня та же болезнь, какой болели Эдгар По и Мюссе. Эдгар По во время таких припадков разбивал все в доме». К этому необходимо добавить, что врач в Париже в 1923 году тоже поставил Есенину диагноз: эпилепсия.

Помимо эпилептических припадков у Есенина к концу пребывания в Америке появилось еще одно недомогание, но уже психического порядка: он стал все чаще поговаривать о самоубийстве. Сол Юрок вспоминал: «Он говорил в Нью-Йорке о самоубийстве. Здание небоскреба Вулворт-билдинг манило его броситься вниз, говорил он, держа в руке рукопись последнего своего стихотворения. Но, подумав, он решил, что может упасть на случайного прохожего или на ребенка в коляске. Ему бы этого не хотелось».

Мари Дести вспоминала, что Есенин в ту пору часто размахивал револьвером и угрожал им Айседоре.

Макс Мерц, директор зальцбургской школы, где училась Елизавета Дункан, встретил Айседору в Нью-Йорке и так описал эту встречу:

«Я увидел ее в квартире одного нашего общего знакомого, когда она сбежала от своего разбушевавшегося мужа после того, как он с ней жестоко обращался. Она была смертельно напугана, как затравленное животное. Я старался успокоить ее и сказал, что она не должна позволять так с ней обращаться, на что она ответила со своей характерной мягкой улыбкой: «Вы знаете, Есенин — крестьянин, а у русского крестьянина есть обычай по субботам напиваться и бить свою жену!» И она тут же начала восхвалять поэтический гений своего мужа, в котором была совершенно уверена».

Последние месяцы пребывания Дункан и Есенина в Америке были ознаменованы для поэта новыми скандалами и ссорами с супругой. В Мемфисе, например, они в очередной раз повздорили. Сол Юрок вспоминал: «Только однажды, насколько я знаю, Изадора пыталась усмирить его. Как-то раз она, Есенин и Владимир Ветлугин поехали из Мемфиса в пригородный ресторанчик, где они поужинали и выпили немало дрянного самогонного виски. Есенин, как обычно, стал неуправляемым, началась бурная ссора, и в конце концов Изадора и Ветлугин взяли единственное остановившееся там такси и уехали в город, оставив поэта сидящим под деревом в обеденном костюме под проливным дождем. Он вернулся в Мемфис пешком, утопая в лужи по щиколотку, и добрался до отеля только утром, весь в грязи».

Еще более неприятный инцидент произошел в конце января 1923 года в Нью-Йорке, в Бронксе, когда Есенина пригласили в дом к русско-еврейскому поэту Мани-Лейбу на встречу с поэтами. Он приехал туда пьяный, позволил себе несколько раз выкрикнуть «жиды», что вызвало настоящий скандал, ударил Айседору и в конце концов его уволокли оттуда силой.

Надо сказать, что это довольно загадочная история. Никогда до сих пор Есенин не проявлял себя антисемитом. Наоборот, как упоминалось выше, он с ненавистью произносил слово «русофил». Что на него нашло, сейчас трудно судить, к тому же случай буквально единичный.

На следующий день Есенин отправил Мани-Лейбу письмо с извинениями. Он просил прощения и ссылался на эпилепсию. «Вечером, — писал он, — у меня был еще один припадок… Душа моя неповинна в том, что произошло. Я проснулся утром в слезах, мой добрый Мани-Лейб! Я прошу вас проявить ко мне хотя бы жалость».

Что касается эпилепсии, то исследователи ссылаются на строчки в стихотворении «Ты прохладой меня не мучай…»:

Одержимый тяжелой падучей,Я душой стал, как желтый скелет.

Есть и другие подтверждения версии об эпилепсии. В 1923 году Есенин после жуткого скандала был доставлен в полицию, где зафиксировали, что он «подвержен эпилептическому припадку, поскольку слишком много выпил».

Лейб Фейнберг подтверждает: «Да, Есенин был эпилептиком. Я был свидетелем нескольких его эпилептических припадков в Москве, Берлине и Нью-Йорке».

Лев Повицкий писал: «Да, Есенин был болен», но позднее объяснял, что он имел в виду не эпилепсию, а шизофрению. Авраам Ярмолинский тоже утверждал, что не видел припадков у Есенина, и высказывал предположение, что Есенин притворялся эпилептиком, чтобы иметь оправдание своему поведению, и что аура «священной болезни» импонировала ему.

А Рюрик Ивнев, напротив, отметал всякие предположения об эпилепсии Есенина. Он утверждал: «То, что американские газеты писали о Есенине, полная чушь. Есенин никогда не был эпилептиком, и у него не было и намека на эту болезнь. Я не знаю, почему этим газетам (я думаю, что не всем, а только некоторым) понадобился такой миф, тем более, что это никак не умаляло человеческое достоинство. Достаточно вспомнить Достоевского».