Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон
В Сергиевом Посаде в доме Флоренского на Посадской улице в светлой и просторной столовой стояли пианино Кампф и рояль времен Глинки. Пианино было хрупким, и под пальцами Юдиной струны регулярно лопались. Сопоставляя в детском восприятии впечатление легкости, чистоты и прозрачности звучания Моцарта в игре отца и подчеркнутое, порой энергично-бурное, стремительное исполнение М. В. Юдиной, Оля Флоренская, которая часто играла симфонии Моцарта с отцом в четыре руки и предпочитала более мягкие отцовские интерпретации, сказала ей о сонате ля мажор: «Вы очень хорошо играете, но папа играет лучше», на что гордая Мария Вениаминовна, подумав, ответила: «Я очень люблю и уважаю твоего папу, но все-таки я играю лучше!»[335]
Юдина любила цитировать определение, которое Флоренский дал противостоянию Баха и Моцарта: «Бах величаво, как праведник, поднимается к вершинам, между тем Моцарт на них постоянно пребывает».[336] Если Флоренский видел в Моцарте совершенство формы, свет и прозрачность, то Юдина, в свою очередь, видела драму и трагедию и была склонна подходить к его музыке либо с драматично-театральной, либо с духовно-религиозной точки зрения. В своих интерпретациях Фантазий ре минор и до минор она сумела соединить эти качества, увидев в этих произведениях предчувствие Бетховена среднего периода. То, как она наполняла музыку своим собственным настроением отчаяния, возможно, было еще одним способом поиска эмоционального высвобождения. Как отметил Сергей Трубачев, тем поразительнее было то, что Флоренский признавал именно ее мастером своего дела.[337]
В 1967 году Юдина трогательно созналась Ольге Флоренской: «Я могу только написать непреходящую и вечную истину: для меня в мире нет никого более великого, чем отец Павел, и никогда не было». Она выразила Ольге благодарность за их исключительную дружбу: «Вероятно, я недостойна писать об отце Павле, но необходимо свидетельствовать о том, до какой мощи гениальности, до какой широты Всеобъемлющей Мудрости, до каких высот Познания, Прозрения и Высказывания и до каких пределов беспредельного Терпения и Смирения Богом дано дойти человеку…»[338]
В конце августа 1934 года Юдина отправила письмо Леше Скржинской с просьбой выяснить, где находится Миля Залесский, ожидавший приговор после ареста в декабре. Как было тогда заведено, Залесского переводили из одной тюрьмы в другую. «…я все еще не посылала ему посылки, ибо летом сидела без денег, и наконец могу послать – но по опыту знаю, как часты перемещения – и жаль, если посылка пропадет».[339] Хотя она считает дни до приезда в Ленинград, печально объясняет Леше, что денег недостает. И это несмотря на то, что в начале месяца Юдина получила хороший гонорар за концерты в Баку, однако большая часть средств пошла на погашение долгов.
Юдина держала Скржинскую в курсе своей московской жизни. Она ходила слушать, как Флоран Шмитт дирижирует своей музыкой, которую нашла «скучной и пошлой», считала, что она схожа с музыкой Глиера. «Не понимаю, почему наш дорогой грек (Митропулос) его дирижировал!»[340] Она присутствовала на приеме в ВОКС: «На днях <..> прочла целый "доклад" о современной музыке одному американскому пианисту (по-немецки), он был страшно доволен, но сам он – смутен – сед, а пианист, по-видимому, начинающий!»[341]
11 сентября Юдина сообщила подруге, что взяла напрокат рояль, «очень плохой, но сносный», чтобы наконец-то заниматься у себя дома. Она радостно рассказывает, что каталась с сестрой Леши Ириной, которая теперь стала гордой владелицей автомобиля – редкая привилегия для простого человека. А женщина-водитель была еще большей редкостью! Ирина вспоминала, как Юдина «форсила» перед молодым дирижером Куртом Зандерлингом, бежавшим из нацистской Германии в 1936 году и работавшим в те годы с оркестром Московского радио. Ирине было поручено прокатить его по Москве на собственной машине.[342]
18 октября Юдина в Москве открыла новый сезон 1934–1935 годов очередным исполнением в Колонном зале Второго фортепианного концерта Прокофьева под управлением Якова Горенштейна. Затем 2 ноября последовало исполнение в Киеве Четвертого фортепианного концерта Бетховена под управлением Джозефа Розенстока. В середине ноября Юдина поехала в Воронеж, чтобы дать сначала сольный концерт, а затем с местным оркестром сыграть Концерт ля мажор Моцарта. Воронеж вызывал у нее особый интерес: в июне 1934 года туда сослали на три года великого поэта Осипа Мандельштама. Позже жена поэта Надежда Мандельштам вспоминала: «Марья Вениаминовна Юдина специально добилась концертов в Воронеже, чтобы повидаться с О. М., и много ему играла». То же самое делали и другие музыканты, например дирижер Лев Гинзбург. «Подобные визиты были событиями в нашей жизни, и М. с его общительным характером не мог бы жить без них».[343] Юдина отмечала, как сильно Мандельштам скучал по искусству, в частности, по французским художникам. «…Когда она приезжала в Воронеж, он не забывал о них, даже когда она ему играла. Чтобы утешить его, она прислала ему только что выпущенный музеем альбом. Все же репродукции, да еще довольно дрянные, это не подлинники, и они только раздразнили О.».[344]
Вернувшись в Ленинград, 22 ноября Юдина исполнила в Большом зале филармонии Пятый фортепианный концерт Бетховена под управлением Жоржа Себастьяна. В это время ее отношения с филармонией были довольно натянутыми из-за постоянных отмен и переносов выступлений. Наверное, неудивительно, что директор филармонии Оссовский потерял терпение: приглашений она не получала до следующего сезона.
В новом 1935 году Юдина решила давать больше концертов и радиопередач, чтобы выплатить свои долги. Она с радостью пополнила свой репертуар новыми произведениями
