Станислав Ваупшасов - На тревожных перекрестках - Записки чекиста

— Пан партизан, прошу учесть, что я приказал своим офицерам не оказывать сопротивления и сдать оружие. Сохраните мне жизнь, и я немедленно подам в отставку.

— Вы твердо решили, пан воевода?

— Да, да, пан командир! Слово польского дворянина.

— Подавайте! — сказал Орловский и велел бойцам проводить Довнаровича на станционный телеграф.

Воевода отправил телеграмму в Варшаву, вернулся в вагон-салон и предъявил Кириллу квитанцию.

— Но запомните, ясновельможный пан, — сказал Орловский, — если нарушите обещание, не сносить вам головы.

С этими словами Орловский покинул поезд. Партизаны забрали трофейное оружие, деньги, служебную корреспонденцию и скрылись в лесу.

Эта операция вызвала жестокие репрессии, но Кирилл Прокофьевич оставался неуловим.

В ноябре 1924 года аналогичную акцию близ станции Лесной провели партизаны Барановичского уезда. Они остановили поезд, разоружили шестерых офицеров, нескольких сержантов и капралов, двенадцать солдат и двух полицейских. Власти бросили в погоню крупные подразделения полиции и армии, перекрыли все дороги, блокировали лес, где скрывались патриоты. Но храбрые бойцы сумели возле деревни Залесье прорваться сквозь вражеское кольцо. Шестнадцать участников налета на поезд в ночь на 13 ноября, измученные преследованием, зашли передохнуть в деревню Нагорную Чесновку. И здесь их спящих схватили уланы.

Суд напуганных и озверевших панов был скорым. Четырех героев — Харитона Кравчука, Ивана Струкова, Николая Ананько и Ивана Фирмачука расстреляли. Еще четверых — Адама Шопна, Алексея Лашука, Федора Макаровича и Николая Лавчука приговорили к пожизненному тюремному заключению.

В 1925 году партизанское движение в Западной Белоруссии пошло на спад. Причин тому было много — и политических и организационных. Широкие массы народа не были готовы к вооруженному восстанию, отсутствовал прочный союз рабочих и крестьян, революционные выступления на оккупированных землях не увязывались с борьбой польского пролетариата. Коммунистическая партия Западной Белоруссии не сразу учла изменившуюся ситуацию и с опозданием перешла к новой тактике. Большой вред партийной работе и руководству народным сопротивлением принесли провокаторы.

Используя ошибки освободительного движения, польское правительство перешло в ожесточенное наступление на революционные организации. В апреле 1925 года только в Новогрудском воеводстве было арестовано 1400 подпольщиков, партизан и их помощников. По всей западнобелорусской земле прокатилась волна террора, карательных экспедиций, расправ с мирным населением.

Но партизаны — люди не из пугливых. Наш отряд и в этих условиях продолжал боевую деятельность. В апреле мы решили разгромить полицейский гарнизон в Ошмянах. Это должен был быть второй налет на уездный город, причем также с освобождением политзаключенных из тамошней тюрьмы.

Я уже заканчивал отработку плана, когда в мою землянку пожаловали двое товарищей. Первый был наш подпольщик Николай Рак, второй — связной из Вильно Николай Врублевский. Мы давно поддерживали контакты с Врублевским, но никогда еще не видели его у себя в лагере. Значит, его привело к нам дело чрезвычайной важности. Посланец партийного центра был серьезен и невесел.

— Кончай партизанить, Воложинов, — сказал он. — Вот письмо ЦК КПЗБ ко всем партизанским отрядам.

В большой тревоге и недоумении взял я поданную бумагу. Центральный Комитет призывал нас прекратить партизанские методы борьбы и сконцентрировать все усилия на организационно-массовой работе среди крестьян.

— Как это понять, товарищ Врублевский?

— А вот так, друзья. Переходим к новой тактике. Если же продолжать по-старому, то погубим людей и навредим делу партии.

— Да понимаешь ты, умная голова, — продолжал я. — У нас же операция запланирована: нападение на уездный город, освобождение политзаключенных. Не можем же мы вдруг отказаться от всего.

— Надо отказаться. Директива ЦК.

Я был вне себя. Столько лет провести в лесу, в боях, и вдруг все летит к чертям.

— Послушай, Врублевский, разреши провести последнюю операцию, а уж потом распустить отряд.

— Не могу разрешить, не уполномочен. Выполняй партийные указания.

Нечто подобное я испытал, когда 5 лет назад отменили вооруженное восстание в Литве. Умом понимал, что так надо, что партия знает, как поступить в той или иной ситуации, а душа не принимала.

Всю ночь я и Филипп Яблонский беседовали с Николаем Врублевским. Опытный, хорошо теоретически подкованный партийный работник, он рассказал нам, как непросто и нескоро пришел Центральный Комитет к выработке новой тактики и как важны, злободневны эти партийные решения.

У меня и Филиппа было множество вопросов к Врублевскому. Один из самых сложных такой: как жить дальше партизанам, давно и окончательно перешедшим на нелегальное положение? Ведь они не могут вернуться в свои деревни, их там схватит охранка и расправится беспощадно. И в лесу нельзя оставаться, отряд будет распущен. Что же им делать?

— И об этом подумал Центральный Комитет, — отвечал связной. — Часть людей партия обеспечит деньгами, документами, и они уедут в другие районы, станут жить по-прежнему на нелегальном положении. Партизанский актив, командиры отрядов и групп перейдут через границу в Советскую Белоруссию.

— Эх, товарищ Николай, — сказал Филипп Яблонский, — не с такой вестью ждали мы вас.

— А ты думаешь, нам легко? Мы считаем, все трудности впереди, а вешать голову коммунисту не пристало, что бы ни произошло.

— Все понимаю, — ответил Филипп, — с 1918 года в партии. А сердце болит.

Да Врублевский и сам тяжело переживал поворот в событиях.

После отъезда Николая мне и Яблонскому пришлось проводить разъяснительную работу среди партизан и подпольщиков. Трудное это было дело, мы и сами-то еще не примирились с новой тактикой, а следовало убеждать людей, которые лучшие силы души отдали вооруженной борьбе.

В июне на последнем общем собрании я еще раз повторил указания ЦК о том, что партизанское движение не может освободить Западную Белоруссию от ига польских панов, что освобождения можно добиться только после свержения буржуазно-помещичьего строя во всей Польше, поблагодарил всех за мужество, верность, бесстрашие.

— Освобожденные народы никогда не забудут ваших подвигов, дорогие мои товарищи! — сказал я в заключение.

Аплодисментов не было. Каждый невесело думал о случившемся и о своей дальнейшей судьбе. Над нашими головами прощально шумел партизанский лес, вдали куковала кукушка. Костя Абанович тихо и печально запел: