Рене Флеминг - Внутренний голос

Поразительно, но Беверли оставалась активной вплоть до самой кончины. 23 декабря — я до сих пор помню тот день во всех подробностях — она дала мне урок, лежа на диване и слушая, как я пою, и в ее голубых глазах было столько удивительной радости, столько силы! Пение значило для Беверли больше, чем для кого бы то ни было из знакомых мне людей. На следующий день я привела девочек пожелать ей счастливого Рождества, и она казалась усталой. Ей явно нездоровилось, и через несколько дней я устроила ее в Колумбийскую пресвитерианскую клинику. Я собиралась заехать за ней и отвезти в больницу, но она предпочла добираться самостоятельно. Она никогда ни о чем не просила. Беверли не выносила присутствия сиделок у себя в доме и не любила, когда за ней ухаживали: мысль о собственной беспомощности была для нее невыносима. Она хотела жить полной жизнью, а когда это стало невозможно, наступил конец. Приехав в больницу, я обнаружила ее в кресле-каталке в приемном покое; на голове у нее был повязан шарф. «Я приехала сюда умирать», — печально сообщила она.

Ее последние три недели оказались особенно тяжелыми для меня, потому что, готовясь к смерти, она отдалилась от меня. В то время я репетировала для телевидения «Живой концерт из Линкольнцентра», и сейчас, вспоминая о Беверли, думаю, не стоило ли мне вовсе отказаться от участия в трансляции. Но это было важное событие, и все рассчитывали на мое участие. Каждый день, сразу после репетиций, по дороге домой в Коннектикут, я заезжала в больницу, иногда в два часа ночи, но Беверли обычно не спала. Она бросала на меня отстраненный взгляд, а потом принималась разглядывать потолок. «О, мисс Флеминг пожаловали. Мисс Флеминг соизволили навестить меня», — говорила она. К тому моменту она обращалась ко мне только в третьем лице. Она сердилась на меня или, может, не столько на меня, сколько на то, что умирает. Посреди ночи я сидела у ее постели и говорила с ней, а иногда просто молча держала ее за руку. Я чувствовала, как страстно она хочет жить, не умирать, помочь мне с «Травиатой», а Тони — с «Серенадой для Тенора, Горна и Струнных» Бриттена, произведением, которое ее муж, Хардести Джонсон, первым исполнил в Америке. Она хотела занимать прочное место в наших жизнях, и мы хотели того же.

В середине января я должна была уезжать в Европу. И снова я руководствовалась своими представлениями о «долге»: я должна поехать в Лондон и соблюсти условия контракта, вместо того чтобы остаться рядом с Беверли. Через два дня после моего отъезда она умерла от пневмонии. Тони позвонил и сказал, что перед смертью она была удивительно спокойна. К тому времени она принимала много обезболивающих, ведь у нее был рак, а мы и не знали. Мы не знали и того, что ей девяносто шесть. В тот вечер я должна была петь «Реквием» Верди, но позвонила своему лондонскому менеджеру и объяснила ситуацию. «Но вы обязаны петь, — ответил он. — У нас прямая трансляция, и замены нет».

В тот вечер я узнала, что можно отложить в сторону все свои беды и спеть партию. Я не помню того концерта, как будто меня там не было вовсе, но многие подходили и рассказывали, как тронуло их мое выступление, как много оно для них значило.

Мне потребовалось много времени, чтобы принять изменившееся отношение Беверли, я скучала по ней и корила себя за неправильное поведение. Приятель рассказал, что его мать перед смертью вела себя точно так же и что порой люди отталкивают тех, кого больше всего любят, потому что им невыносима сама мысль о скором расставании. Не знаю, так ли это было с Беверли, но подобное объяснение меня немного утешило. Беверли оказала громадное влияние на всю мою жизнь: она верила в меня, когда не было никакого прогресса, и точно ставила цели, когда меня раздирали противоречия. Она помогла мне обрести голос, научила меня правильно его подавать, развивать и возвращать, когда, казалось, он оставляет меня. Она поддерживала меня в самые тяжелые моменты. Я чувствовала одновременно и благодарность судьбе за то, что свела меня с ней, и отчаяние оттого, что потеряла ее.

Конечно, случалось, что голос предательски подводил меня в самые неподходящие моменты. Но бывало и наоборот, например, в день кончины Беверли голос поступил как истинный друг и позаботился обо мне лучше, чем я о нем.

Хрупкость и ломкость голоса во многом объясняется тем, что он тесно связан с сознанием. Вокальные проблемы не всегда вызваны неправильной техникой, нередко сказывается недостаток уверенности и доверия к своим возможностям. Под доверием я подразумеваю способность выйти на сцену и не сомневаться, что мозг даст голосу верную команду, а тот ее выполнит. Ты слышишь мысленным ухом музыкальную фразу и понимаешь: голос в точности воспроизведет ее секундой позже. Без этого доверия к себе и без уверенности в своих возможностях сложно достаточно быстро справляться с особенно высокими пассажами или выводить диминуэндо. Если же я не уверена, то мышцы будут только мешать мне, заставляя хватать воздух, зажиматься, напрягаться и совершать прочие ошибки, которых певцы так стремятся избежать.

Если мне надо держать ноту очень долго, я представляю, как она рождается, развивается и живет. Можно сказать, чем дольше певец держит ноту, тем дольше ее жизнь. Как только молоточек ударяется о струну, из фортепиано больше нельзя извлечь ни звука. Даже самый великий пианист в мире не может заставить звук существовать вечно. Такова природа инструмента. Однако, как и любой другой духовой инструмент, голос может держать ноту настолько долго, насколько позволяет дыхание. Стоит возникнуть мышечному напряжению, оно сразу же проявляется в звуке. Порой проблема заключается в высоте звука (ноты получаются слишком вялыми или резкими), порой — в качестве тона (вибрато слишком медленное или, наоборот, быстрое, и ноты теряют свою красоту и гладкость). Секрет долгой карьеры, кроме всего прочего, и в том, чтобы взять паузу, если возникают такого рода проблемы. На это не так-то просто решиться, когда у тебя закладная на дом, или ты боишься разочаровать публику, или не хочешь остаться без роли в какой-то конкретной постановке. Но думать в этот момент нужно не о значимости отдельного спектакля, необходимо осознать: долговечность голоса куда важнее. Певец должен постоянно заботиться о сохранении здорового голоса на протяжении как можно большего срока.

Конечно, забота о голосе не всегда встречает понимание и поддержку со стороны руководства оперных театров и концертных залов. Вообще говоря, после нескольких отказов певец может лишиться выгодных контрактов, и только истинно великим певцам сходят с рук частые отлучки. К примеру, Тереза Стратас[81] вечно жаловалась на слабое здоровье, но она была потрясающей певицей, и театры приглашали ее на любых условиях, даже зная, что иногда придется отменять представление в последний момент. Подобным поведением славится и Паваротти, и его неизменно прощают. Да и неудивительно, с ёго-то голосом.