Ваник Сантрян - Господа, это я!

…Камо шел из третьего Дома Советов, что был в конце Божедомского переулка. По соседству проживала вдова Степана Шаумяна Екатерина Сергеевна вместе с детьми. Выходя из дома, он заглянул к ним.

— Дражайшая Катюша, — сказал он, приветствуя Левона, Сурена и Сергея: — А, здорово, солдаты революции! Катя-джан, Анастас приехал, завтра мы придем к тебе, человек пять-шесть, словом, жди нас к обеду. Ильича тоже попросим, может, найдет время.

— Да ты что! Нет хлеба детей накормить, а ты гостей приглашаешь, — пожурила его Екатерина Сергеевна.

— Я знаю где раздобыть рис и изюм. Найдется еще кое-что, принесу все завтра, состряпаем обед.

— Ничего пс знаю, отвечать будешь ты.

— До завтра. Пойду поищу Анастаса.

И вот Камо торопится в Кремль, где намерен застать Анастаса. Завтра заседание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, и Микояну наверняка надо со многими повидаться.

— Товарищ Петров!

Камо обернулся.

— Авель! Как ты догадался, что нужен мне как воздух?! Микоян здесь?

— Да, а что такое, Камо?

— Послушай, Авель, завтра ты должен предоставить мне свою машину, соберемся человек пять-шесть и поедем к Екатерине Сергеевне. Как раз и Микоян приехал. Короче, твоя машина будет обслуживать завтра солдат революции.

Авель Енукидзе нехотя согласился:

— Предоставить-то предоставлю, но…

— Понимаю тебя, но мы не побеспокоим Екатерину Сергеевну. Еду беру на себя — все достану, сварю, всех накормлю. Приготовлю плов высшего класса… До завтра, — и сбежал вниз по лестнице.

…За окнами одной из комнат третьего Дома Советов, которые выходили в сад, стало вдруг оживленно и многолюдно. Машина Авеля Енукидзе дважды подъезжала к дому с приглашенными на обед гостями. Первым раздался мощный бас Максима Горького, о котором Степан Шаумян говорил как о морально чутком и чистом писателе современной русской литературы. Вслед за Горьким по лестнице поднялись Анатолий Луначарский, Миха Цхакая, Микоян, Енукидзе, Филипп Махарадзе, Сергей Алилуев.

Камо был на кухне, подвязанный фартуком Екатерины Сергеевны.

— Ого! — засмеялся Горький, — Женское общество притесняет тебя, на новую должность определило.

— Алексей Максимович, можете не сомневаться, — Микоян улыбнулся, — он у нас мастер готовить вкусные блюда.

— Кстати, на Кавказе, — начал Горький, когда все собрались вокруг него, — мне как-то довелось вкусно пообедать. И знаете, где? Вы наверное думаете где-нибудь на званом вечере или у какого-нибудь маститого писателя? Ничего подобного. В Метехской тюрьме. Да, в Метехе, куда меня временно посадили. Это было двадцать два года назад. Сидевшим со мной армянам и грузинам родные приносили оладьи — вкусные, пальчики оближешь. Мне всегда выделяли порцию. А однажды меня угостили толмой с виноградными листьями — вот это была пища богов.

— Алексей Максимович, — Камо высунул голову из кухни. — Выходит, у вас метехский стаж побольше моего?

— Да, дорогой Камо. Я в свое время побывал и на твоей родине, в Гори, любовался ее природой. В те годы я был корреспондентом «Нижегородского листка», на его страницах было опубликовано пять моих фельетонов.

Горький смолк, и повернувшись к Микояну, спросил:

— Анастас Иванович, есть в Тифлисе литературная жизнь? Кто там пишет стихи и романы?

«Вот припер к стенке, — подумал Микоян, — когда бы я интересовался поэтами, дорогой Алексей Максимович? Подполье — не поэзия, а сухая проза с тюремным привкусом и свинцовой приправой…»

Микояна вывел из затруднения Левон Шаумян:

— Есть, Алексей Максимович. Это Василий Каменский, — Рюрик Ивнев, Сергей Городецкий. Пишут, а как же.

— Кое-что из Городецкого, кажется, попадалось мне в периодике, — сказал Горький и посмотрел на Камо, который вошел в комнату с большой тарелкой.

— Плов высшего класса, — сказал Камо, — с изюмом! Прошу, не стесняйтесь, располагайтесь за столом, где кому удобно. Всем достанется, да еще с добавкой. Алексей Максимович, к плову будут поданы оладьи, ужасно вкусные, потому что не я их готовил, а Екатерина Сергеевна.

Обед затянулся. В центре внимания был Камо с его шутками-прибаутками, забавными, рассказами.

Склоненные и не склоненные знамена

Пятница, 14 июля 1922 года, стала последней в жизни Камо.

Он обещал Софье Васильевне выехать в субботу за город.

— Эта работа извела меня, — сказал он, — она как забава от безделья. Я пойду в горком, в ЦК, потребую другую работу. А завтра махнем в Гори, вернемся в воскресенье.

— На велосипеде? — радостно спросила Софья Васильевна.

— Нет, Атарбеков обещал дать машину. Надо сегодня и с ним повидаться.

Он вывел велосипед из сарая.

— Эх, Яков Михайлович, рано ты нас покинул, очень рано. Совсем не время было тебе уходить… Кто это распространил на людей закон сычей: надо быть мерзавцем, чтобы долго жить. И что поразительно: живут долго те, кто правду считает клеветой, потому что она им невыгодна, и ее проповедников обзывают кляузниками.

Камо вспомнил Свердлова, который и подарил ему велосипед. Он был неразлучен с велосипедом, откапывался от услуг машины, хотя больше всех имел право пользоваться ею. «Товарищ Камо, — сказал Геворк Агарбекян, — мы можем выделить тебе одну из машин Совнаркома или ЦК, разъезжать на велосипеде как-то неудобно, особенно тебе». «Нет, — заартачился Камо, — такая „роскошь“ не по мне. Велосипед вполне меня устраивает», — и ласково погладил, словно по головке ребенка, руль велосипеда.

Секретарь Тифлисского городского комитета партии Михаил Кахиани встретил его с распростертыми объятиями.

— Здорово, Михо! Если я не приду, вы меня и не вспомните.

— Здравствуйте, товарищ Камо, надеюсь ваши слова — шутка. Разве мы вправе забывать вас? Прошу, проходите садитесь. Выпьете чаю?

— Спасибо, не время сейчас чаи распивать. Смотри, Михо, я не шучу. Эта таможенная служба мне не по душе, без огонька работа. Поручите живое дело, пошлите к молодежи, займусь их воспитанием, сделаю из них настоящих коммунистов, настоящих воинов.

— Что ж, пошлем. Обязательно пошлем и будем вам очень признательны.

Слова Кахиани воодушевили Камо, и он радостно сказал:

— Позвони узнай Серго на месте.

— Сейчас позвоню. А вы пока заполните эту анкету.

— Очень хорошо, — сказал Камо и взял ручку.

Он заполнил анкету. Секретарь горкома просмотрел ее и под спокойным взглядом Камо положил в толстую кожаную папку. Поднявшись из-за стола, Кахиани крепко пожал руку Камо. Лишь ответ на один из пунктов был не совсем ясен. Однако он счел неудобным расспрашивать Камо: «Дело семейное, зачем вмешиваться?» Камо-то сразу почувствовал колебания Кахиани: в одиннадцатой графе о семейном положений он написал «холост». Но партийные товарищи хорошо знали его жену Софью Васильевну Медведеву. «А если напишу „женат“, возьмут да не отправят против бандитов, скажут, пусть этим займутся двадцати-двадцатипятилетние, а ты свое отвоевал».