Ефрем Филофейский - Моя жизнь со Старцем Иосифом

— Буди благословенно.

Таким кротким он был. Этому дедушке было восемьдесят лет. А ведь до нашего Малого скита от Святой Анны было не близко. И он своими ножками, усталый, сразу после литургии, пришел, бедный, в наши пещеры вместе со своим диаконом. Старец поцеловал и руки и ноги Владыке. Он приготовил рыбу и выставил на стол дыню, которую приберегал для этого случая. Но дыня оказалась так себе.

— Ваше преосвященство! Отведайте дыньки!

— А-а-а, замечательно, замечательно.

Попробовал ее диакон и не удержался:

— Фу, какая невкусная!

— Хороша, хороша дынька! — говорил Владыка, несмотря на то что дыня действительно была невкусной.

И затем добродушный Владыка отправился к себе. Святой был человек! Путь от нас к нему был очень утомителен и для молодого. А ведь к нам он пришел после шести часов службы с хиротонией. Это значит плюс еще два-три часа. Такими подвижниками были люди того времени! А мы — как вареные, толком не можем ничего. Быстро устаем, все время недовольны. А тот, бедный, со своей палочкой — тук-тук — как он только ступеньки находил там, где и мул с трудом проходил! Но он не обращал внимания на свои больные ноги. Таковы были его решимость, подвижнический дух, его страх Божий!

* * *

Я столь мало думал о своем диаконстве, что забыл о нем. Представьте себе: в самый день рукоположения, после трапезы, я пошел в церковь зажечь лампадки. И там святой Престол стал так меня к себе притягивать — некоей благодатью, некоей любовью, — что я себя спрашивал: «Почему это меня так притягивает святой Престол? Разве я первый раз зажигаю здесь лампады?» И только потом я вспомнил, что стал диаконом и буду теперь служить у святого Престола. Затем мы после полудня поспали, поднялись на бдение. И я чувствовал в себе нечто новое, некую благодать. Что это было такое? Нечто меня тянуло к Небу. Некая благодать священства. И тогда я опять вспомнил, что стал диаконом.

* * *

После рукоположения мы по желанию Старца служили Божественную литургию каждый день. Он знал, какую пользу литургия приносит всем: и живым, и усопшим. Нам он рассказывал, что во время владычества турок был один священник, который ходил по селам и служил там литургии, поминая на каждой службе множество имен усопших. Однажды его схватил сельский полицейский-турок и запер в тюрьме, сказав: «Ты, отец, — гяур и своими службами возмущаешь народ. Что-то плохое ты затеваешь». В ту же ночь турок увидел во сне сотни людей с палками в руках, которые надвигались на него и строго говорили: «Или ты отпустишь батюшку из тюрьмы, чтобы он служил и поминал нас, или мы сейчас убьем и тебя, и твоих детей». Турок в ужасе проснулся и, хотя была еще ночь, побежал в тюрьму и попросил священника тотчас уйти восвояси.

* * *

На службах с отцом Харалампием у нас бывали славные моменты. Я был у него диаконом три года, пока сам не стал священником. Он привык к моей помощи и чувствовал себя спокойно. Он думал: «Раз уж у меня есть диакон, не о чем волноваться». И забывался в молитве. Я его толкал:

— Отец, говори «яко Твое есть».

— А-а-а… Яко Твое есть Царство…

Затем снова на ектении:

— Отец, «яко подобает Тебе».

— А-а-а… Яко подобает Тебе…

— Слушай, давай повнимательней! — говорил я ему.

Или еще бывало:

— Давай, отец, читать входные.

— Буди благословенно.

Кладем мы поклон Старцу, и отец Харалампий сразу отправляется в алтарь облачаться.

— Отец!

— Что такое?

— Давай читать входные! Что ты облачаешься? Мы ведь входные не прочитали!

— А-а-а, правда. Прости, диаконе.

И он снова выходил из алтаря читать входные молитвы.

— Отец, говори возглас «Благословенно Царство!»

— Буди благословенно. Бла-а-словенно…

— Не «бла-а-словенно», а «благословенно»!

— Хорошо, хорошо, сейчас скажу. Бла-а-словенно…

— Да не «бла-а-словенно», а «благословенно»!

Он был как ребенок. Выходило у него все очень мило. Пока не состарился, все «бла-а-словенно» говорил. Славный был человек.

Иногда он облачение надевал наизнанку, путал фелонь с подризником. Старец, когда об этом узнавал, говорил мне:

— Я рукоположил еще и диакона, потому что знал, что меня ожидает. Пока отец Харалампий выучил бы литургию, мы бы замучились, не будь тебя с ним в алтаре.

Ведь я, когда жил в Волосе, всегда был со священником в алтаре и службу знал. А отец Харалампий службу знал не очень хорошо. Я ему подсказывал:

— Отец, «паки и паки».

Обо всем, что нужно было говорить, я ему напоминал. Он весь уходил в молитву и созерцание. А я должен был следить за ходом службы, потому что иначе он делал бы ошибки. Позднее, когда я сам стал священником, ему пришлось нелегко, потому что, пока я был рядом, он был спокоен. Старец говорил ему:

— Отец, не витай в облаках, не делай ошибок!

Я очень любил отца Харалампия. Ошибки его были простительны, он их делал по своей простоте. Поэтому Старец ему как-то сказал:

— Отец, когда я уйду, слушайся малого. Спрашивай его обо всем, что будешь делать.

* * *

В миру диаконов окружает слава. Они восходят на амвон, читают Евангелие, много чего делают. И люди им кланяются. И начал диавол вкладывать эти образы в мою голову. Я сказал себе: «Постой-ка!» Я был ошеломлен. Такие помыслы ко мне пришли впервые. Лишь только я увидел, как у меня в воображении вновь начинают возникать картины храмов, амвонов и множества людей, я сказал себе: «Пойду-ка расскажу об этом Старцу». Прибегаю к нему:

— Старче, вот что мне говорят помыслы. Диавол в моем воображении рисует амвоны и толпы народа. И я чувствую, как меня тянет туда.

Старец сказал мне:

— Так может быть, дитя мое, у тебя были такие помыслы до рукоположения? Почему ты в таком случае о них мне не сказал?

— Старче мой и отче мой, откуда мне было иметь такие помыслы? Я никогда и не думал об этом. Это появилось только сейчас.

— Ну, значит, какая-то гордость затаилась в тебе и Бог захотел тебя исправить, — сказал он.

— Да, гордости и эгоизма во мне полно. Не беспокойся, Старче, я с этим разберусь.

— И что же ты собираешься сделать?

— Не переживай, Старче, я эту гордость поставлю на место.

«Что же он сделает, этот малой?» — должно быть, подумал Старец. Я положил поклон, взял благословение Старца, пошел в свою келлию, схватил палку, засунул под подрясник, пошел в церковь и встал перед Царскими вратами. «А ну-ка, иди сюда!» — сказал я помыслу. И лишь только я это сказал, меня всего охватила дрожь. «Гм! — сказал я себе. — Когда ты постригался в монахи, когда ты здесь стоял на коленях, что ты говорил Богу?» И палкой — бац, бац! Я аж подпрыгивал, а помысл мне: «Нет, нет, нет! Я молчу! Оставайся здесь, успокойся, я ухожу!» Дело было кончено, все как ножом отрезало. Этот бес на меня больше не нападал и не беспокоил меня.