Виктор Петелин - Жизнь Шаляпина. Триумф

Ознакомительный фрагмент

– Пьяный?

– Ну и что? Пьяный, конечно, с моей женушкой наперегонки пили. И допились. Кстати, он не рассказывал тебе?

– Нет! Ничего не говорил.

– Да, о таком обычно не хочется распространяться, больно уж некрасивая история. Напился и устроил дебош, оскорбил чудесного ялтинского доктора, актера Малинина, а главное – Юлию Кольберг, так пялил на нее глаза, что мне пришлось сделать ему замечание, ну, он и взорвался… Месяца через два он приехал в Ялту мириться, проходил мимо меня, хотел было подойти ко мне, но я сделал вид, что не заметил ни его, ни его очаровательной Александры Михайловны… Не могу до сих пор понять, какой бес вселился в меня и заставил поступать против своей совести. К тому же я вовлек в эту глупую историю чудесного доктора, своим глупым и диким поведением в Ялте я причинил хорошим людям ряд неприятных минут. Удивляюсь, как это у меня не хватило чувства деликатности, как я не мог сдержаться, не вовлекать особенно доктора в круг тех мерзостных настроений, в которые я был вовлечен по распущенности и недосмотру за собой. Непростительно и глупо. Стыдно перед людьми и перед собой… Столько уже соли, как говорится, съели, вроде бы знаю человека, а поверил его минутной вспышке и хотел вычеркнуть из своей жизни…

Слушая Горького, Шаляпин вглядывался в его лицо, странное и своеобразное, с неправильными, угловатыми чертами, острым носом и резко очерченными ноздрями. Рассказывая эту печальную историю, он то и дело высоко взмахивал бровями, на невысокий его лоб набегали сердитые складки. Цепкий, зоркий взгляд его постоянно менялся, становясь то добрым, то сердитым, а то и просто растерянным.

«Как талантлив и беспощаден к себе», – промелькнуло у Федора.

– Ты слушаешь, Федор? – строго спросил Горький. – Что-то взгляд у тебя стал каким-то блуждающим.

Шаляпин кивнул.

– Надо сделать первый шаг к примирению. Уж я-то знаю силу того шпионского чувствованьица, которое называется человечьим самолюбием. Ну ладно Леонид, с ним как-нибудь помиримся, у нас свои счеты. Но как я мог оказаться таким негодяем перед его супругой. Прекрасно помню ее взгляд на мою рожу, когда все мы встретились на набережной в Ялте. Вот, Федор, мы ссоримся, а тяжелее всего переживают третьи лица, совсем не причастные к нашим отношениям. До ужаса ясно, что мы, дураки, втянули в эту тяжелую и грустную историю наших дорогих и близких. Представляю, как Леонид казнит себя…

– Места себе не находит, уж я-то его знаю. Перед отъездом сюда мы виделись в Москве…

– Знаешь, Федор, что особенно страшно мучает меня во всей этой истории и почему я не захотел помириться с Леонидом в Ялте? Это чувство жалости и отвращения. Если б я видел любимую мною женщину, которую насилует развратник и мерзавец, я бы чувствовал себя вот так же, наверное. Я его люблю не только как товарища-литератора, это не важно, я люблю мятежную душу его, поверь. Он – огромный талант, у него – великое будущее. И в то же время он во власти чудовищного пьянства, во власти этой темной силы, которая так легко и просто разрушает множество сил, именно тех, что держат в плену предрассудков свободный дух человека. Это, Федор, ужасно. Вот трагизм талантливого человека. И ты, Федор, дуришь последнее время, увлекаешься этой чепухой.

– Ну, я-то чуть-чуть иной раз, это ты, Алекса, брось, меня пьяным еще никто не видел. А так, для веселья, чего ж не выпить в хорошей-то компании.

– Да я это к слову, уж очень гнусная пакость эта водка, сшибает с ног чаще всего таких талантливых людей, заметных, ярких при своем появлении, а потом они столь же быстро тускнеют, сходят со сцены, где могли бы долгие годы блистать, если бы не увлекались этой заразой. От этой проклятой болезни у Леонида Андреева родилась боязнь чего-то, непонятный мне некий страх. Ты, надеюсь, не обвинишь меня в самохвальстве, но вот я – ничего не боюсь и страстно хотел бы передать ему и всем таким же страдальцам мое мужество, оно есть у меня, я это чувствую, ощущаю. Что делать, как внушить ему необходимость лечиться? Теряюсь… А ведь знаю, что это возможно. Вот на днях был у меня наследственный алкоголик. Лечился гипнозом, есть такая специя, приводящая человека в гипнотический сон. И вот этот потомственный алкоголик не пьет третий год и не чувствует надобности в этом. А есть еще какие-то яды, какие-то кислоты, огнем как-то лечат – все надо попробовать, а избавиться от этого унижения, от этой дьявольщины… Черт знает, как можно себя так опускать…

Все, что Горький говорил с такой страстью и неподдельною искренностью, мгновенно отражалось на лице его, но под конец этого монолога под усами мелькнула добрая улыбка.

– Все это время я перечитывал его первую книжку, а сейчас дочитываю рукопись новой повести для сборника этого года.

– Как называется? Я тоже очень люблю Леонида и как человека, и как писателя.

– «Жизнь отца Василия».

– Леонид читал мне этот рассказ, не до конца, правда, не дописал, еще работает. Удивительно сильная вещь, я ревел как баба, беспощаден он к сегодняшней жизни нашей, ничего светлого, один мрак.

– Ну, он взял просто такую судьбу человеческую, над которой и в самом деле тяготел суровый, загадочный рок. Сколько таких проклятых неведомым проклятием. Только это тяжелое бремя печали, болезней и горя, которое обрушилось на отца Василия, пожалуй, вполне ведомо, и возникает оно вполне закономерно от неправедного устройства нашей общественной жизни. И кто может быть счастлив в этой жизни?

– Ты не прав, Алекса! Когда умер Игорь, мой старшенький, мне казалось в дни похорон и после, что жизнь кончилась, а сейчас чувствую, что жить можно и нужно… И Леонид превосходно описал это состояние, когда из человеческого сердца словно бы уходит горе и наполняется заново надеждой, светом, желанием создать новую жизнь… Ты помнишь, как тяжко переживает смерть сына Василия молодая попадья?..

– Да, я уж прочитал эти страницы…

– И на всю жизнь почувствовала она страх к ярким солнечным дням… И после похорон своего Васеньки она все твердила: «Господи, возьми мою жизнь, но отдай мне дитя». И все ходила по дому, вяло бродила, все искала что-то, перекладывала с места на место все, что подворачивалось на глаза, то ключи, то стакан, то ложку… Вроде бы находила то, что искала, но вновь и вновь искала что-то, а тревога на ее лице становилась все заметнее и острее. А потом стала пить… И в темноте, наглухо закрывая у себя ставни, опрокидывая рюмку за рюмкой, она вспоминала своего погибшего сына, плакала, говорила сама с собой и все об одном и том же, о тихоньком черном мальчике, который жил, смеялся и утонул. Как точно вы, писатели, умеете обрисовать человеческое состояние в эти горькие минуты, как и возрождение человека к жизни. И у нее явилась мысль – родить нового сына. Эта надежда вернула ее к жизни, родит сына, и в нем воскреснет безвременно погибший, воскреснет его милая улыбка, воскреснут его глаза, воскреснет его тихая, разумная речь – воскреснет весь в красоте своего непорочного детства… И попадья требовала от мужа любовных ласк, а когда он заколебался, стала униженно умолять его, прихорашиваясь перед ним, заигрывала в надежде пробудить в нем жизненную силу. И все-таки пробудила… И в пьяном безумии зачала и в положенный срок родила идиота. В безумии зачатый, безумным сын явился на свет – вот приговор Леонида преступному совокуплению… Понимаешь ли меня, Алекса?