Виктор Петелин - Жизнь Шаляпина. Триумф

Ознакомительный фрагмент

– Как ты их запоминаешь, уж очень мудреные фамилии и отчества, язык можно сломать. – Федор Иванович внимательно слушал, продолжая недоумевать, к чему клонит Алексей Максимович.

– Опять не понимаешь? Вспомни, Леопарди, патриот, он напоминает нам, что его страна, его народ ведет борьбу за свободу и даже женщины участвуют в этой борьбе, подавая щит и меч любимым супругам в день сражения. Наши невесты тоже участвуют в общей борьбе за свободу, ведут революционную работу, помогая своим женихам и мужьям. Понял?

– Понял! – гаркнул Шаляпин и, понижая голос, спросил: – Алекса! Одного не понимаю: почему все время у твоего дома торчит какая-нибудь отвратительная физиономия и делает вид, что твой дом и многочисленные его обитатели, а тем более посетители не интересуют ее? Сначала даже за мной увязалась одна из этих гнусных физиономий, но я повернулся да как цыкну ей прямо в нос, что она, эта физиономия, тут же отвалила от меня. Сейчас-то признали…

– Вишь, тебе повезло, ты – знаменитость. А было иной раз так…

И Горький подвел Шаляпина к окну. Из окна было видно, что наблюдение за домом ведется не одним наблюдателем.

– Познакомился я с одним интересным студентом, Василием Алексеевичем Десницким, молодой, не больше двадцати трех, но уже опытный подпольщик. Приезжал он к брату, земскому служащему, жившему тут же на Мартыновской улице, на углу той же Ковалихинской площади, только наш дом Киршбаума расположен вверху, а Десницкие – внизу. Но из моей столовой прекрасно видна была его квартира, окна, двери дома, видна площадь, ты посмотри и убедишься, что я прав… И вот однажды вижу, как из дома выходит мой знакомый молодой подпольщик с каким-то неизвестным мне человеком. Ну, думаю, нашего полку прибыло. И вижу, как вслед за ними устремился известный мне филер, ну, думаю, пошел за поднадзорным и его спутником, выследит негодяй. А если это ценный для нашей работы человек? И вот выбегаю на площадь, перехватываю филера, тащу его к себе в квартиру, запираю дверь и говорю ему: «Подожди, я сейчас твоему начальству ценные сведения дам, только вот записку напишу». И что ж ты думаешь? Ждет, а я пишу примерно следующее: «Что ж вы поставили такого дурака, который не может порядочного человека отличить от негодяя. Ставьте кого-нибудь поумнее, а не таких дураков». Что-то в этом роде, запечатал в конверт и надписал: «В жандармское управление от поднадзорного Алексея Пешкова».

– Ну и что? – засмеялся Шаляпин.

– Выгнали. Одним дураком у нашего дома стало меньше…

Горький помолчал, значительно поглядывая на Федора, словно примеряя на глазок, выдержит ли художественная натура актера то, что он собирается ему сказать.

– А бывает и так… Однажды ночью, видит, у меня огонек горит, зашел ко мне немалый полицейский чин, вроде бы погреться. Я его чаем напоил, выразил сочувствие к его нелегкой службе, а он и расчувствовался, признаваясь, что проклинает эту свою собачью службу. Истинные его чувства и убеждения противоречат его полицейской должности, а уйти не может – детишки одолели, а ничего другого делать не умеет. Ну, я ему выпить и закусить принес, сам для компании пригубил, делая вид, что и меня разбирает. О-о, не представляешь, он разнес полицейские порядки в нашей стране, изложил всю систему слежки, надзора… Я ему, конечно, словно невзначай сунул всю свою наличность, что в карманах была, пожаловался на обыски, которые раздражают своей неожиданностью и грубостью, пожаловался просто так, ничуть не ожидая никакого эффекта. И что ж ты думаешь? Пообещал предупреждать, назвал нескольких моих товарищей, за кем установлен негласный надзор. Значит, нужно быть осторожнее этим лицам. И они перестали открыто ходить ко мне… Вот такие дела, Федор, происходят в нашем Нижнем Новгороде.

Здесь, в Нижнем Новгороде, Федор Шаляпин, пожалуй, впервые понял, какая мощная организация действует против существующего порядка в России. Привлекательные идеи, завезенные с Запада, овладевали массами рабочих, проникали в агрессивно настроенную молодежь, захватывали часть крестьянства. Во многих городах России рабочие и студенты показали свою сплоченность и силу. Прошедшие аресты не сломили рабочее движение, на место арестованных встали другие лидеры, звавшие открыто к свержению самодержавия. В своих призывах бороться с самодержавием молодые социал-демократы использовали «Песню о Соколе» и «Песню о Буревестнике» Алексея Максимовича Горького. 17 августа 1903 года был зверски убит в тюрьме известный социал-демократ Ладо Кецховели, и в прокламации Бакинского комитета Кавказского социал-демократического союза использованы слова из «Песни о Соколе»: «О смелый Сокол, в борьбе с врагами истек ты кровью». В прокламации Киевского комитета Российской социал-демократической рабочей партии, призывавшей продолжать всеобщую стачку, процитированы разоблачительные слова Нила: «Нами управляют свиньи, дураки и воры». По стране разбрасывали листовки с лозунгами: «Да здравствует Горький!», «Долой самодержавие!», «Да здравствует свобода!». Популярность Горького была настолько велика, что имя его проникло в самые низы общества. Не раз Шаляпин, гуляя по улицам Нижнего Новгорода, сталкивался на Верхневолжской набережной с босяками и зимогорами, неведомо как сюда пробравшимися, жалобно просившими при виде прилично одетого человека: «Пожертвуйте, коллега, на построение косушки во имя Максима Горького». А порой можно было услышать и совсем уж невероятное: «Пожертвуйте, господа, на приобретение револьвера против подлецов министров во имя Максима Горького…» Даже зимогоры и босяки перестали опасаться полицейских, которые, естественно, тоже прогуливались по набережной.

Первые дни пребывания в доме Киршбаума, в квартире Горького, с ее высокими, светлыми комнатами, с прекрасным роялем в самой большой из них, Федор Шаляпин чувствовал себя как на вокзале: приходили и уходили какие-то то светлые, то темные личности, что-то приносили, что-то уносили, садились за стол в любое, можно сказать, время дня, ничуть не стесняясь тем, что хозяева чаще всего отсутствовали. Особенно Иола Игнатьевна, сама хорошая хозяйка и «администратор», по словам ее сына Федора Федоровича Шаляпина, не могла понять, как можно так жить. Но потом привыкли и приняли этот «неуютный» порядок беспечной сутолоки.

«Жил Алексей Максимович в нижегородские годы широко и открыто, – вспоминал Василий Алексеевич Десницкий. – А так как интерес к нему был повышенный в самых разнородных кругах, притом нередко проявлявшийся с большой назойливостью, с которой Алексей Максимович не всегда умел бороться, то трудно даже и представить, как он ухитрялся находить время для работы, для своих обширных чтений. Всегда были у него посетители, от которых редко и с трудом удавалось избавить его деликатной Екатерине Павловне даже в часы спешной и упорной работы. Квартира Горького была своего рода клубом, куда сходились местные и общероссийские новости… И днем, и вечером до поздней ночи квартира Алексея Максимовича была заселена посетителями, преимущественно молодежью. Большею частью эта молодежь была проходная, переменная. Одни исчезали, появлялись другие… В часы утомления от сутолоки, от неприятных посетителей или когда ему нужно было работать или хотелось с кем-нибудь уединиться в разговоре, Алексей Максимович спасался из общих, клубных комнат в свой кабинет… В такие часы зародилась и окрепла наша дружба. Для Алексея Максимовича я был первым вполне оформившимся социал-демократом, большевиком, теоретиком и практиком, с которым он мог свободно выяснять свои теоретические «недоумения». Через меня он вплотную до мелочей подошел к жизни местной революционной организации пролетариата. Подкупали его моя юношеская жадность к литературе, искусству, сознательное и в то же время критическое отношение к его писательской деятельности…»