Альфред Рессел - По дорогам войны

Работа в исследовательской группе меня удовлетворяла. Однако по мере приближения войны к концу мое беспокойство возрастало. Неужели мне так и не придется встретиться с врагом в открытом бою? Такая перспектива меня совсем не устраивала. И как бы мне на помощь подоспело одно неожиданное событие, которое разом все разрешило.

В конце 1943 года меня неожиданно перевели из второго отдела в так называемый штаб строительства вооруженных сил. Этот штаб занимался вопросами подготовки армии к выполнению послевоенных задач. Когда я уходил из Бэйсуотера, полковник Моравец со мной даже не простился. "Что же случилось, почему от меня избавляются таким необычным способом?" - мучился я. Мой внезапный перевод происходил в такой спешке, что я даже не успел попрощаться с советским военным атташе. После войны на первом приеме в советском посольстве в Праге Сизов, первый у нас советский военный атташе, признался мне, что был изумлен моим внезапным уходом и тщетно наводил справки, куда я исчез.

Что же получится из моего нового назначения? Когда мне об этом сообщили, было чему удивляться. Верьте, не верьте, но мне дали в руки специальную карту Брунталя и хотели, чтобы я на полном серьезе занимался вопросом учебных лагерей в районе Брунталя в послевоенное время. Исключительно важная задача в тот период, ничего не скажешь! Из области ведения войны и оперативной работы я внезапно попал в сферу ирреального тренировочные военные лагеря в Чехословакии где-то, когда-то, как-то. Мне стало ясно, что мой перевод был преднамеренным и мое понижение носит провокационный характер. Я решил действовать.

Еще в ноябре 1943 года я посетил однажды на Пиккадилли, 131 полковника Калину и попросил его включить меня в число тех, кого намечалось отправить в чехословацкую часть на востоке. После отрицательного ответа я 12 января 1944 года подал аналогичный рапорт в письменном виде полковнику Ведралу-Сазавскому лично в руки. Я специально указывал, что ни на что не претендую и хочу командовать артиллерийским дивизионом на месте, соответствующем моему чину подполковника. Полковники Моравец и Скленовский-Босый заявили, что возражают против отправки меня на восточный фронт. Почему бы это? Потом Калина предложил мне место командира артдивизиона во 2-й парашютно-десантной бригаде. Они знали, что от такого командира требуется парашютная выучка. Они знали и то, что мои нижние конечности не пригодны для прыжков с парашютом. Потому они мне это и предложили! Однако хирург, майор медицинской службы Новотный, в военном госпитале в Хаммерсмите, по моей просьбе сделал меня годным, хотя и с некоторыми ограничениями, для полевой службы в парашютно-десантных частях. Попросту, он мне прооперировал ноги. Когда я потом выполнил установленные требования и доложил об этом 13 марта 1944 года в соответствующий отдел МНО, возникло новое препятствие: во 2-й бригаде, мол, все командирские должности уже заняты, осталось лишь место командира тяжелого артдивизиона. Но это как раз было то, чего я добивался! Я сразу согласился и стал ждать, что отправлюсь на фронт в ближайшее время.

Однако транспорт за транспортом увозил офицеров на восток, а меня все не было в списках. Что мне оставалось делать? Я начал демонстративно работать спустя рукава. Мне очень не хотелось прибегать к такому средству, но что делать, когда другого пути к достижению цели не было. Я с такой последовательностью проводил свою тактику, что наконец на моем новом рапорте от 17 июня генерал Мирослав Нойман написал желанное словечко: "Согласен". Наконец-то! Но сколько прошло времени, прежде чем я этого добился...

* * *

Да, много воды утекло в Темзе с той минуты, когда мы вступили на британскую землю и в Чамли-парке нас впервые разбудило пение птиц. И хотя в нашем лагере расползалась деморализация, в воздушной битве за Англию чехословацкие летчики-истребители за короткое время сбили 56 вражеских самолетов. Начиная с августа на Англию и Лондон каждый день обрушивался удар за ударом. Потом оказалось, что самым ужасным за всю войну, без сомнения, был налет 15 сентября 1940 года. Я не могу припомнить никакого другого, хоть немного похожего на него, и ничего подобного я не переживал, как в ту ночь. Бог знает, как мы вообще смогли пережить этот и последующие удары! Но мы поняли, что человеческая стойкость может стать трамплином к новому взлету. И мы платили врагу за все его жестокости. Я вспомнил, как волновался на Порчестер-Гейт, когда вступил в борьбу с нацизмом острым оружием разведки.

Потом настало 14 сентября. Я простился с моей палаткой, в которой столько передумал и выслушал столько горьких слов, и расстался с хмурым замком Чамли...

10 мая 1941 года мы везли Милана в больницу по поводу двустороннего гнойного воспаления среднего уха. Мой голос прерывался от страха, когда я передавал сына врачу. В то утро в Англии приземлился представитель Гитлера Рудольф Гесс. Я остолбенел, узнав об этом, и почувствовал, что на лице у меня появляется улыбка, ибо в ту минуту наша победа была уже обеспечена.

Вступление Советского Союза в войну против Гитлера вызвало у нас на Бэйсуотере новый подъем. Мы вздохнули с облегчением: теперь активная разведка нашего отдела приобретала большое значение. Я начал борьбу за открытие второго фронта. Какие усилия тогда прилагались! Когда поступали благоприятные сообщения и дело спорилось, я ощущал внутреннее спокойствие. Каждый вечер, возвращаясь домой в дребезжащем вагоне метро, я думал об одном и том же: как наиболее эффективно оказать помощь советскому народу в борьбе против превосходящих сил фашистов. И с той же мыслью я утром ехал на работу. Потом были Сталинград и Курск, и великие надежды человечества осуществились в грандиозных победах советских армий.

Шли годы. Через мои руки проходили сообщения чрезвычайной важности и, обработанные, уходили снова. А когда пришла пора и я стал готовиться к отъезду в чехословацкую часть, то обнаружил, что за все это время так и не узнал ни Англии, ни Лондона.

Осенью, когда палатки отсырели и земля промерзла, чехословацкую бригаду перевели в более теплый гарнизон, в Лимингтон. Бесконечные караулы, тревоги и тренировки по борьбе с десантом в сорок третьем году сменились гарнизонной службой по охране восточного побережья. Одно только не изменилось - дух Пиккадилли, дух министерства обороны. В Лондоне я боялся войти в рабочие комнаты МНО, особенно в первый, самый бюрократизированный отдел. Когда меня потом перевели в штаб строительства вооруженных сил, жизнь стала невыносимой.

Воспоминание за воспоминанием проходили у меня перед глазами.

Была ли жизнь в Англии идиллией? Кому как. Мне она такой не казалась. Каждую минуту происходили ужасные вещи, и я о них знал. Зажмурив глаза от всего ужасного, что мне пришлось увидеть, я настолько, порой уходил в себя, что не замечал некоторых второстепенных вещей, лежавших гораздо ниже уровня моего сознания. Случалось, что я разговаривал дома вслух сам с собой. Нет, жизнь в АНГЛИИ не была идиллией. Потом, когда мне сообщили, что я внесен в списочный состав транспорта на восток, я с удовлетворением сел в кресло и задумался.