Виктор Гришин - Косыгин. Вызов премьера (сборник)

– Вы уж слишком набросились на него… да не так уж, наверное, все мрачно…

– Нет, – настаивал я, – мало того, он еще и человек ярко выраженной западной ориентации и будет вести курс на свертывание отношений с СССР.

Это был тот случай, когда я с полной уверенностью в правоте излагал свое мнение, не очень думая о подыскании более сдержанных формулировок. Косыгин с обеспокоенностью воспринял эту информацию и пытался аккуратно проверить ее через египетских деятелей. Я не помню, при каких обстоятельствах состоялся его разговор с видным политическим деятелем Египта Али Сабри, но смысл высказываний последнего сводился к следующему:

– Мы, верные ученики Насера и его убежденные последователи, полностью владеем ситуацией в стране. Управлять будем мы, а Садат будет скорее представительствовать. У нас в руках все: и армия, и партия, и органы безопасности…

Однако коварство Садата сторонники Насера явно недооценили. 13 мая 1971 года он без единого выстрела, без всякого кровопролития переловил их поодиночке, посадил за решетку и объявил заговорщиками и врагами нации. Продержал их Садат в местах заключения ровно столько, сколько было нужно, чтобы они стали для него полностью безопасны ввиду изменения строя и прихода новых лиц в армию, органы госбезопасности и ключевые министерства. По иронии судьбы, как писала какая-то каирская газета, Шаарави Гомаа был водворен в тюрьму, на дверях которой красовалась мемориальная доска с надписью, что тюрьма открыта в присутствии и с участием министра внутренних дел Шаарави Гомаа…

Обстановка в Каире накануне и в день похорон Насера была взрывоопасная. Сотни тысяч людей хлынули из провинций в столицу. Были прорваны кордоны армии и полиции. Ожидались массовые беспорядки. Сложилась опасная ситуация. В центре Каира Нил разделяется на два рукава, образуя два больших острова – Гезира и Рода. Чтобы уменьшить столпотворение и давку, мосты, соединяющие различные части Каира с этими островами, были разведены. Встал вопрос, как нам добраться к месту прощания с Насером и как определить свое участие в траурной процессии. В посольстве царили суета и неразбериха. А Косыгин оставался неизменно спокойным и терпеливым и лишь требовал от нас реальной оценки обстановки и предложений о дальнейших действиях. Я все время звонил в МВД и Службу общей разведки и пытался прояснить ситуацию. Среди получаемых ответов был и такой: «Обстановкой не владеем!» Обсуждали вариант использования советского вертолета, но египтяне нашли лучший вариант – добраться до расположения бывшего Высшего совета революционного командования на катере по Нилу, благо резиденция нашего посла, в которой размещался Косыгин, находилась прямо на набережной. На катере за нами прибыл ведущий египетский журналист, многолетний советник Насера Мухаммед Хасанейн Хейкал, как всегда, деятельный, собранный и уверенный в себе. А дальше мы уже без приключений добрались до места назначения.

Третий и последний раз продолжительное общение с А.Н. Косыгиным имело место также в условиях кризисной ситуации, во время октябрьской войны. Советский премьер прибыл в Каир 16 октября 1973 года, чтобы разобраться в обстановке и доложить руководству СССР о наших дальнейших шагах. Это был уже другой человек. За три года он очень изменился. Сдал. Постарел. Стал плохо слышать. Его доклады Брежневу по несовершенному секретному телефону было мучительно наблюдать. Из-за плохой слышимости, технических неполадок разговор напоминал диалог глухонемых. Поэтому основная информация о переговорах с Садатом шла, конечно, шифротелеграммами.

События октябрьской войны многократно описаны, и нет смысла возвращаться к этой теме. Первоначальный успех Египта из-за нежелания Садата продолжать войну и протянуть руку помощи Сирии сначала привел к топтанию египетской армии на месте, а затем закончился поражением, которое было названо победой.

А.Н. Косыгин ежедневно встречался с египетским руководством во дворце Кубба, где он жил, а потом ехал в посольство докладывать в Москву о результатах переговоров и о развитии событий. Откровенных бесед с Садатом не получалось, и после действительно теплых отношений с Насером Алексей Николаевич никак не мог привыкнуть к насквозь фальшивому Садату, чего и не скрывал в разговорах с сотрудниками посольства. Иногда он выезжал из Куббы в посольство по два раза в день. В городе автомобильные пробки, из-за затемнения машины двигались медленно. Поездки эти для Косыгина были утомительными. Во всех перемещениях по городу сопровождал Косыгина я. Несмотря на усталость от переговоров, Алексей Николаевич постоянно расспрашивал меня о египетской действительности – не только о политике, но и о быте, нравах, религии, языке и т. п.

По возвращении во дворец уже поздно вечером Косыгин имел обыкновение минут двадцать гулять по дворцовому парку, и во время этих прогулок беседа продолжалась. Здесь он уже отвлекался от политики, от арабского мира и переключался на более интимные темы. Говорил он и о своем возрасте, о состоянии здоровья, о необходимости не поддаваться наступающим недугам и немощам. При этом он распрямлял плечи, словно показывая, как надо это делать. На второй этаж дворца он тоже пытался быстрой, молодцеватой походкой подниматься по лестнице, минуя лифт.

– В следующем году мне будет семьдесят лет – это уже много.

Я, естественно, говорил какие-то ободряющие слова.

Несколько раз он рассказывал, как И.В. Сталин поручил лично ему сопровождать де Голля, когда тот впервые приехал в Советский Союз. И то, что речь шла о де Голле, и то, что это было личное поручение Сталина, Косыгину, по-видимому, было приятно вспоминать. Однажды, уже совсем неожиданно, Алексей Николаевич заговорил о том, что несколько лет назад потерял жену, что она была очень образованной и доброй женщиной, настоящим другом. И от этих откровений, сделанных, по существу, незнакомому человеку, мне стало как-то тоскливо. Я вдруг почувствовал, что он очень одинок, что ему надо выговориться, что невмоготу хранить в себе свои тяжелые мысли. Очевидно, предположение о его душевном одиночестве было верным: к тому времени прошло уже семь лет после смерти жены, а говорил он об этом так, будто эта невосполнимая утрата была совсем недавно, чуть ли не на днях. Жизнь все больше пригибала его, он чувствовал наступление дряхлости, да и отношения с Брежневым были крайне напряженными, если не сказать враждебными. От моих встреч с Алексеем Николаевичем остались у меня ощущение безысходной грусти и теплое чувство к большому человеку.

Был еще в самом конце пребывания Косыгина в Каире один эпизод, который характеризовал Алексея Николаевича как скромнейшего (не в пример некоторым другим визитерам) человека. Поздно вечером накануне отъезда он вдруг спохватился: «Надо ведь что-нибудь привезти в подарок домой!» Все магазины давно уже были закрыты, и я вспомнил о египетской парфюмерии, которую можно было приобрести в ночных аптеках. Косыгин с этой идеей согласился, и были куплены скромные дары на сумму не более 20 египетских фунтов. Алексей Николаевич долго пытался заставить меня взять солидную пачку банкнот, уверяя, что они ему совершенно не нужны, а я его убеждал, что не могу взять у него никаких денег, кроме потраченной суммы.