Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв
Своему созданию художник дал имя запоминающееся и выразительное, удачно соединившее название функции аппарата с именем его автора:
ЛЕТАТь + ТАТЛИН = ЛЕТАТЛИН [334]
По предварявшим интриговавшим слухам, в значительной мере специально распространявшимся, заранее было известно, чем в ближайшие предшествовавшие годы занимался Татлин. Ходили слухи, что он говорил о своей новой работе что-то вроде намерения создать «вещь не ниже Венеры Милосской». Но в целом обращение художника и персонально Татлина к авиационному конструированию воспринималось полной сенсацией. Диапазон впечатлений был крайне амбивалентным: от признания особой актуальности до абсолютного нонсенса.
Владимир Татлин в матросской блузе. Фотография. 1914 или 1915.
С другой стороны, понимали, что такого рода художнический жест был закономерен именно для Татлина: «Татлин избрал необычайный путь приложения своего богатого творческого опыта. <…> „Летатлин“ – крайняя точка логического развития творческих установок В. Татлина. Уход от искусства такого большого художника, как В. Татлин, и его приход в технику не может не интересовать советских художников» [335].
Но при этом замысел и позиция Татлина были поняты неверно, в лучшем случае очень односторонне. Художник ощущал себя внедряющим «Искусство в технику» (название его статьи в выставочном каталоге) [336]; а другие видели у него уход от искусства, уход в технику, бегство в технику, говорили об изобретательских опытах авиаконструктора Татлина. Ставили вопрос, тут же на него отвечая: «Но будет ли эта деятельность искусством? Ни в какой степени»; и делали благожелательный вывод: «Что же, пожелаем Татлину успеха. Инженеры нашей стране нужны не менее художников» [337].
Художественная критика не захотела увидеть в «Летатлине» произведение искусства или просто принять его в качестве одного из возможных результатов труда современного художника. Многочисленные отзывы печати предлагали только утилитарно-прагматический критерий оценки «Летатлина» – результаты летных испытаний. Для художественной критики это давало блестящую возможность умыть руки. Таким, например, образом: «Надо отбросить не только романтическую шелуху, но и всякие попытки противопоставлять эту работу работе инженерно-технического порядка… Нет, это не искусство и это не путь для искусства. Это не художественное произведение, но произведение художника, пытающегося работать в плане социалистической техники <…> не художники и не художественная критика, а ЦАГИ, Осоавиахим, инженеры-конструкторы и летчики-планеристы – вот кто должен ответить на вопрос о ценности этой изобретательской попытки… Татлину надо помочь», – писал Д.Е. Аркин.
И тут же давал понять, что помощь безнадежна в принципе:
Но Татлин? Неужели и его путь вел к черному квадрату или (что, по существу, то же) к энному варианту всё тех же беспредметных конструкций, пусть облеченных в импозантные одежды Башни Коминтерна? Неужели громадная художественная одаренность этого человека, его острый глаз… оказался в окончательном пленении у этой художественной фикции, которая некоторыми зовется «чистой формой», в идеологическом пленении у искусства буржуазного декаданса? [338]
С другой стороны, инженеры и летчики-планеристы отнеслись к «Летатлину» с живой заинтересованностью и лояльностью. Появились немедленные развернутые отзывы в массовой и специальной печати [339], а председатель планерной секции Осоавиахима, известный летчик К.К. Арцеулов написал статью в выставочный каталог Татлина [340]. Воспринимая «Летатлина» как произведение современного искусства, авиаторы увидели в нем активный повод к продолжению работы над созданием летательных аппаратов с машущими крыльями – безмоторных или с миниатюрными моторами. Возвращение Татлина к проблеме полета с помощью мускульной силы человека разделял, например, Н. Фаусек и поддерживал оптимизм художника: «Собственно говоря, сколько-нибудь убедительного доказательства невозможности такого полета нет <…> что идея такого полета не безнадежна и что искать осуществления ее стоит, – в этом художник Татлин, конечно, прав. Если его работы дадут здесь некоторый новый толчок, то они будут не бесплодны» [341]. Подчеркивалась плодотворность формообразовательной методики Татлина: «В своем „Летатлине“ художник показал, к каким интересным и заслуживающим внимания конструкторов деталям можно прийти на основе исключительно художественного чутья» [342].
Кстати сказать, поскольку все три «Летатлина» очень быстро скрылись в спецхранах, а один из трех, сохранившийся, стал изредка выходить оттуда на выставки чуть не через полвека [343], только старые статьи инженеров и пилотов являются скупыми источниками, описывающими облик, параметры, детали и конструктивные особенности серии татлинских «орнитоптеров», или, как часто называл их автор, летающих велосипедов.
Большинство техников увидело в «Летатлине» прежде всего произведение нетрадиционного искусства и в целом восприняли его более адекватно авторской идее, чем художественная среда. Все оценили выразительность татлинской «птицы», ее образную экспрессию, «зовущее в полет» впечатление. Ряд авторов принял самую идею Татлина о содружестве художественного творчества и технического конструирования как актуальную и перспективную.
Никто из специалистов не рассчитывал, что «Летатлин» полностью готов к полетам. Однако окончательные принципиальные выводы и оценки, как всем казалось, возникнут в результате летных испытаний [344].
Но Татлин ощущал себя именно художником и совсем не имел намерений только включиться в соревнование с профессиональными авиаконструкторами, влиться в бескрайние ряды инженерно-технических работников (ИТР – по официальной номенклатуре времени). Он считал, что в современном обществе художник имеет функции «инициативной единицы в творчестве коллектива» [345]. Принимая для себя наименования «конструктор» (художник-конструктор) и «изобретатель», он, следуя за поэтом Велимиром Хлебниковым, делившим современников на изобретателей и приобретателей, опирался как бы на буквальный, изначальный смысл этого слова: «создатель», «строитель», человек, «обретающий» творческие импульсы «из себя» (в отличие от тех, кто пользуется сделанным другими: «приобретает»). По Хлебникову и Татлину, художник есть прежде всего генератор творческих идей.
Смысл художнического жеста Татлина состоял в актуализации древней и вечной мечты человека о полетах по воздуху.
С провоцирующей целеустремленностью и впечатляющими свидетельствами собственной творческой работы Татлин настойчиво возвращал человечество к такой мечте. Хотя, казалось бы, она уже блестяще осуществилась и перестала быть проблемой: авиация около тридцати лет перед тем изобретена, получила широкое признание и распространение, стояла на пути уверенного перманентного технического совершенствования.
Татлин же мечтал о комплексном освоении человеком трех окружающих его стихий – через дополнение способностей каждого передвигаться по земле и плавать в воде способностью летать по воздуху. Без этого, по его мнению, люди не реализовали
