Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв
Например, сразу легко выделить уже «учтенные» произведения с «0,10» на фотографиях персональной выставки Малевича в 1919 (XVI Государственная): там их двенадцать из тридцати пяти супрематических («наши» № 8, 14‒19, 23, 24, 26‒28); а еще не менее семи могут рассматриваться как «возможно, относившиеся» к «0,10». Параллельно открываются новые объекты для расширения каталогизации-нумерации и так далее.
Если выше рассмотрение работ каждого художника я завершал цитированием статьи Матюшина, то в отношении Малевича потребуется цитата раза в три объемистее, чем обо всех остальных, вместе взятых. Малевич противопоставляется всем без исключения своим соэкспонентам – «напуганным», «жавшимся по старым щелям», «никчемно ворошившим уже негодное» и т. д. В то же время Матюшин хотел выглядеть объективным рецензентом, не включенным заранее во всю кухню мероприятия. Например, вроде бы удивлялся слову «супрематизм» или стремление Малевича «отдать всё за миг первенства» переадресовывал целой «Москве художников». Перехожу к цитированию:
Приветствуя всякое искание нового, радостно, хотя бы и не до конца, найденное, признаем таким «Новый живописный реализм» К. Малевича, почему-то названный академично: «Супрематизм».
Идея самостоятельности краски в живописи, выявление самосвойственности каждого материала имеет свою историю, но Малевич почувствовал эту идею сильно по-новому. Как он справился с «Новым», дело другое. Огромная ценность его устремления – плюс. Минус же – невыдержанность «знака сокрытия» до сильно защищенного тела и недостаточность понимания условий новой меры. Вся трудность проведения его идеи заключена в отрицании формы, идущей в ущерб окраске. Окраска должна стать выше формы настолько, чтобы не вливаться ни в какие квадраты, угольники и пр. Кроме этой трудности, надо выразить динамику краски, т. е. ее движение [331]. И если здесь не всё исполнено, то виной Москва художников, стремящаяся отдать всё за миг первенства… Кто скорее скажет новое, тот и король! Вдобавок пара добрых друзей как раз всю твою новость из-под носа свистнет. Где уж тут беречь да вынашивать. Не выявится ценность – зато на ней можно с треском прокатиться. Москва полна абортами всяких «измов». Хоть бы в спирт их для назидания [332].
<…> Самые интересные работы – Малевича и Татлина. Хочется видеть «Новое» Малевича в больших неразбитых массах красок. В замельченности введенных красочных планов чувствуется отрыв от «Куба», незавершенный и изломавший там, где надо утвердить со всей силой живописные массы просто и бесхитростно, но исполнение и идея настолько интересны, что дают сильное впечатление наступающего сдвига в искусстве.
Малевич – большая аккумуляторная сила, заряжающая себя и других на «Новое» (далее следуют оценки экспонатов еще одиннадцати участников выставки – все процитированные выше).
Таким был самый первый специальный, аналитический и позитивный печатный отклик на живопись Малевича. Закономерно, что он появился на этапе супрематизма. И нет нужды дискутировать с тем, как оценивал Малевича Матюшин. Но его оценка выставки в целом, ставшая одной из основ того, что сегодня мы воспринимаем в качестве особого «малевичевского мифа», не заслуживает ни полного доверия, ни ретроспективной солидарности.
К живописной новации Малевича остальные участники «0,10» отнеслись непредвзято и, можно сказать, с энтузиастической заинтересованностью, увидели в ней увлекающий и плодотворный импульс. Супрематизмом «заболели», как предыдущие полтора года «болели» татлинизмом (по обычаю авангардной среды: «Сезон наш бог – Ван-Гог, другой сезон – Сезанн»). Наряду с этим формировалось осознание не «универсальности», но принципиальной фундаментальности нового вклада Малевича в современное искусство (так же, что следует отметить, как и осознание фундаментальности вклада Татлина).
Никто из супрематистов «первого призыва» (имею в виду обратившихся к этой художественной системе и в результате «0,10») не ограничился рамками его «малевичевской версии». Розанова, Попова, Пуни, Удальцова, тот же Татлин, вполне лояльно откликнувшийся на супрематизм («Доска № 1», частично – в оформлении «Зангези»), а также Экстер, Родченко, А. Веснин, Древин, Лисицкий разрабатывали – каждый – какой-то «свой» супрематизм, неизбежно становясь в определенную оппозицию к Малевичу (бунтовал даже преданный Клюн). Именно это принесло замечательные результаты.
Малевич же, как во время подготовки «0,10», так и позднее, представлял дело существенно по-иному: под его персональным и самодержавным водительством, через организацию «партии», «строго партийные» издания и выступления, создание канона, «ордера», через собственную трактовку истории новейшего искусства и места отдельных фигур и направлений в ней.
Неслучайно от супрематистов всех следующих «призывов» (среди которых тоже были выдающиеся художники; правда, время как бы переставало востребовать генераторов идей) требовалась «супрематическая дисциплина», универсализация и варьирование пластических мотивов, выдвинутых Малевичем. Такими мотивами служили и картины с «0,10»: «Крест», «Полет аэроплана», «Автомобиль и дама», «Мальчик с ранцем», «Восемь прямоугольников», «Построение № 18» и другие, не говоря уж о «квадратах».
Вопреки ставшему расхожим суждению, творчество Малевича не имеет ничего общего с подготовкой или укреплением идей политического тоталитаризма, не составляет ему никакой параллели.
С другой стороны, в жизненной и «проповеднической» позиции Малевича явственно присутствовали черты, свойственные большинству личностей с самоощущением «Пророка», «Вождя», «Учителя» – с большой буквы, – желающего духовно властвовать над большой или маленькой группой посвященных, учеников и последователей.
Крылья художника
1695-й: «…месяца апреля в 30 день закричал мужик караул и сказал за собою государево слово. И приведен в Стрелецкой приказ, и роспрашиван. А в роспросе сказал, что он, сделав крыле, станет летать, как журавль. И по указу великих государей сделал себе крыле слюдные, а стали те крыле в 18 рублев из государевой казны. И боярин князь Иван Борисович Троекуров с товарищи и с иными прочими вышед, стал смотреть.
И тот мужик те крыле устроя, по своей обыклости перекрестился и стал мехи надымать. И хотел лететь, да не поднялся, и сказал, что он те крыле сделал тяжелы. И боярин на него кручинился, и тот мужик бил челом, чтоб ему сделать другие крыле иршеные. И на тех не полетел, а другие крыле стали в 5 рублев. И за то ему учинено наказанье: бит батоги, снем рубашку, и те деньги велено доправить на нем, и продать животы ево и остатки».
И. А. Желябужский [333]. Дневные записки
1905‒1906: «Если нет крыльев – их надо выдумать!»
Леонид Андреев. К звездам
В мае 1932 года на своей единственной прижизненной персональной
