За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

верят рабочим в других странах более, чем капиталистам у себя дома. Они “грабители”, потому что экспроприировали имущество русской буржуазии (в то время процессу национализации было только положено начало. – С.В.), десятикратно оплаченное их собственным потом, а еще потому, что аннулировали иностранные займы, на которые их угнетатели покупали оковы и пушки, чтобы их же усмирять и расстреливать…»{682}. Отвечая на обвинения Ленина со товарищи, Рид писал: «Решительно не под силу буржуазии, а тем более иностранной буржуазии постичь те идеи, которыми руководствуются русские массы. Разумеется, проще простого сказать, что они не патриоты, лишены чувства долга и чести, не желают знать дисциплины – короче говоря, не созрели для управления собой. Отвечаю: они патриоты, но их патриотизм – это верность интернациональному долгу рабочего класса. У них есть чувство долга – и во имя его они отдают свою жизнь, – но это чувство революционного долга. У них есть чувство чести, но это новое чувство, исполненное уважения к человеческой жизни и счастью, а не то, которое аристократы родовой крови и денег считают подобающим для “джентльмена”»{683}.

Однако большевистское руководство Советской России стало объектом критики отнюдь не только бывших союзников по Антанте и многочисленных врагов внутри страны. В марте 1918 г., как констатировала в брошюре «Послеоктябрьские ошибки» А. А. Измайлович, большевики и левые эсеры «впервые [… ] крупно разошлись между собою. Большевики, имея за собой большинство, состоявшее главным образом из демобилизованных фронтовых солдат, измученных четырехлетней бойней, думавших только о своем покое, ратифицировали мирный договор. Они признали необходимость [ленинской] “передышки” – временного выхода из войны ввиду полной невозможности и нежелания народа воевать. Левые эсеры, ведя за собой меньшинство, опирающееся не на скудные интересы масс, а на интересы международной и своей революции, отказались утвердить мирный договор. Они знали, что “передышка” – не только измена социальной революции, но она и практически ничего не даст Советской России: ни хлеба, ни мира, ни возможности продолжать социалистическое строительство. Но зато “передышка” дает вовсю передохнуть мировой контрреволюции в ее попытках задавить Советскую Россию.

Большевики, подписывая мир, выходили из войны временно. “Мы передохнем, – говорили они, – за это время запасемся хлебом, сорганизуем армию и тогда вступим в бой с нашими душителями”.

Левые эсеры, не подписывая мир, [при] звали выйти из войны не временно, а совершенно. “Социалистическая Советская Россия, – говорили левые эсеры, – не хочет пользоваться средствами империалистических государств. Не сейчас и никогда она не будет объявлять войны ни французскому, ни английскому, никакому народу. Советская Россия все народы зовет к всеобщему миру во имя братства и экономического равенства трудящихся всех стран. Брестский мирный договор противоречит всем началам интернационала. Мы его не подписываем и войны не ведем. Мы просто отказываемся идти в кабалу к германскому империализму, как не пойдем в кабалу и ни к одному из империалистов. А если германское правительство пошлет на нас карательную экспедицию из своих войск, мы встретим ее с оружием в руках – как подобает революционному народу, восставшему против мирового гнета и насилия”»{684}. А. А. Измайлович процитировала в своей брошюре и другие нелепые (вследствие их абсолютной неосуществимости) призывы из тогдашнего арсенала Партии левых эсеров. Как видим, взгляды Измайлович, которые, надо полагать, разделяла по крайней мере часть ее товарищей по руководству ПЛСР, лежали в русле идей Интернационала, однако прямо противоречили здравому смыслу.

Так или иначе, А. А. Измайлович, как не только большинство членов ПЛСР, но и бóльшая часть членов РКП(б), восприняла заключение сепаратного мира как начало «измены заветам»{685} Октябрьской революции.

Брестский мир не оставлял левым эсерам материальных возможностей для социализации земли, за которую, констатировал своей брошюре «Две тактики» Б. Д. Камков, «единогласно» голосовало «всё трудовое крестьянство, не исключая крестьян-большевиков»{686}.

Б. Д. Камков признал Брестский мир переломным моментом, поставившим «…под смертельную угрозу все завоевания революции в ее национальном и международном отношении»{687}. Борис Давидович писал: «Принятие ультиматума германских империалистов правительствующей партией большевиков и под ее непосредственным влиянием IV съездом Советов есть поворот от того прямого пути, которым так победоносно шла революция, изжив коалиционные утопии (речь о союзе с меньшевиками и правыми эсерами, а также о каменевской попытке создания «однородного социалистического правительства», предпринятой сразу после Октября 1917 г. и потерпевшей поражение в первые полторы недели пребывания большевиков у власти. – С.В.), став решительно и бесповоротно на почву диктатуры трудящихся»{688}.

В своей радикальной стилистике Камков писал:

«Для нас – противников капитуляции перед германским империализмом – было совершенно ясно, что посягательства буржуазного мира, избравшего в данный исторический момент своим приказчиком и агентом германский империализм, идут значительно дальше территориальных завоеваний и ограбления Совет[ской] России и направлены против самого существования новой, трудовой России.

Для нас было ясно, что, даже потерявши невинность, рабоче-крестьянская Россия никакого капитала не приобретет от “передышки”, дарованной разбойниками от воинствующего капитала и что вся теория передышки построена на расчетах “ без хозяина”.

Сейчас, когда банды германских империалистов все глубже и глубже проникают на территорию Советской Федерации, когда восстановлена власть буржуазии больше, чем на одной трети Федерации, когда “Великороссия” всё теснее и теснее окружается кольцом советских трупов, – вся призрачность и утопичность надежды получить “передышку” для социалистического переустройства общества из рук иностранной буржуазии становится до элементарности ясной.

Становится также ясным и то, что невозможно искусственно оторвать внешнюю политику революции от внутренней, что это две стороны одного и того же явления и что, пригибая знамена перед иностранным капиталом, нельзя их не пригнуть перед национальным (курсив наш. – С.В.)»{689}.

Б. Д. Камкову вторил И. З. Штейнберг, заявивший в своей брошюре, что помимо территориальных и моральных у Брестского мира были следствия «социальные»{690}: «Согласно Брестского договора, немецким, австрийским и болгарским гражданам должны быть обеспечены в пределах России те права и вольности, которыми они пользовались до войны. Это значит, что все те великие социальные ограничения, которые были положены нашей революцией на капитал земельный, промышленный, торговый и банковский, не будут распространяться на капитал немецкий (это не так, о чем мы будем писать ниже. – С.В.). Это значит, что если в пределах Советской Республики капиталистом, купцом, банкиром или помещиком будет германский подданный, то он противостоит всему делу, всему духу нашей социальной революции. Если какой-нибудь клочок земли, имение или поместье принадлежит немецкому подданному, то революционный народ не может передать его в пользование трудящегося или сможет передать его, только предварительно выкупив их у частного собственника. Таким образом, в стране, где проводится социализация земли, восстанавливается частично собственность на землю»{691}.

Более того, Штейнберг предвидел аналогичные требования со