Дмитрий Ломоносов - Записки рядового радиста. Фронт. Плен. Возвращение. 1941-1946

В разговор с дневальным вступать не стал, думая, что ему, находящемуся на посту, беседовать не положено.

Вскоре появился старший сержант — коренастый круглолицый крепыш.

— Здравствуйте, старший сержант! — сказал я, приподнявшись со скамейки.

Он сначала недоуменно уставился на меня, затем заорал:

— Что? Как ты обращаешься к командиру? Вон! Зайди и представься как положено!

Я вышел, искренне не понимая, что я сделал не так. Вышел, но снова не пошел докладываться. Ведь я лишь поздоровался, ничего более не успев сказать. Этим поступком я навлек на себя не только крупные неприятности, но и заслужил неприязнь к себе помкомвзвода на все последующее время службы в Коврове.

Старший сержант Оноприенко (не уверен, что правильно запомнил его фамилию) был ревностный служака, буквально и постоянно придерживавшийся положений армейских уставов. Он, выслужившийся из рядовых кавалеристов, ведал строевой подготовкой и организацией всей повседневной армейской жизни в радиовзводе. Пожалуй, он был единственным из моих командиров, с которым у меня не наладились отношения. Он органически не воспринимал людей более грамотных, чем сам. Всячески подчеркивая их неприспособленность к крестьянскому труду, что особенно требовалось кавалеристу, он с удовольствием использовал свои права, данные ему уставом. Я, со своей стороны, часто давал ему повод для придирок.

После прохождения еще в техникуме курса всевобуча и пребывания в истребительном батальоне я был знаком с основными военными уставами — дисциплинарным и строевым, умел обращаться с винтовкой и ручной гранатой, имел приличную строевую подготовку. Поэтому предстоящее вхождение в армейскую жизнь не казалось мне особенно трудным. Мне казалось вполне оправданным положение, подчеркивающее армейскую субординацию.

Находясь вне строя, но на людях, я, как и полагалось, отдавал честь встречному командиру, заранее переходя на строевой шаг, рапортовал по форме, обращаясь по уставу. В то же время, когда я встречал командира в комнате, где никого, кроме нас двоих, не было, говорил вполне по-штатски: «Здравствуйте» — и не считал нужным рапортовать по уставу. Мне казалось это какой-то неоправданной игрой. И если офицеры взвода относились к этому снисходительно, то помкомвзвода не терпел отступлений от устава, и наряды вне очереди следовали один за другим.

Во время вечерней поверки помкомвзвода вызвал меня из строя, отругал, не стесняясь в выражениях и характеристиках моей личности, и объявил мне один (на первый раз) наряд вне очереди: ночное дневальство по конюшне.

Итак, провести первую ночь в полуэскадроне связи мне надлежало в конюшне. Заступить на смену я должен был вместе с назначенным дежурным по конюшне старшим сержантом одного из сабельных эскадронов, бывалым конником, но так же, как и я, только что прибывшим в Ковров. Вместе с ним мы пришли в конюшню, в которую были назначены дежурить.

Длинный барак с распашными воротами в торце, проход посередине, по обеим сторонам прохода, разделенные висящими на цепях жердями, на дощатом помосте, приподнятом над проходом, стоят лошади, по пятьдесят с каждой стороны, хвостами к проходу. Косят глазами, фыркают, явно недовольные приходом незнакомых людей. Вдоль наружных стен под высоко расположенными узкими окнами — деревянные решетчатые кормушки для сена.

Дежурный ввел меня в курс дела:

— Видишь решетчатые кормушки перед мордами лошадей? Следи, чтобы в них все время было сено. Вот — метла, вот — лопата, совок и вилы. Следи, чтобы под ногами у лошадей было чисто. Вот — тачка, накладывай в нее навоз, вывози наружу и грузи в бричку.

Я был озадачен. Меня всегда предупреждали, что не следует подходить к лошади сзади, она может лягнуть! А здесь нужно все время ходить мимо лошадиных хвостов, да еще проталкиваться мимо них к кормушкам с охапками сена.

Преодолев страх, я принялся за дело. Лошади косились на меня глазами, фыркали. Иногда, когда я проходил с сеном, щипали меня за рукав губами, но не лягались и не кусались.

Всю ночь я, не присаживаясь, возил и возил навоз, таскал сено, подметал в денниках и в проходе. Постепенно я осмелел и, проталкиваясь к кормушке с пуком сена на вилах, похлопывал коня по крупу: подвинься, мол, дай пройти!

К утру бричка была заполнена навозом доверху. Дежурный сказал, что до сдачи дежурства надо запрячь в бричку одну из лошадей и вывезти навоз за ограду конюшен, туда, где было навозохранилище. Запрягать? Но я понятия не имел, с какой стороны взяться за кучу ремней, составлявших упряжь. Пришлось моему дежурному по конюшне взять на себя эту обязанность. Но оказалось, что и он не знал, какая из лошадей может ходить в упряжке, поскольку тоже впервые дежурил в этом полку. Вывел крупного вороного коня, запряг его и передал мне вожжи. Только я тронул вожжи, как конь рванулся обратно в конюшню, потащив за собой бричку с навозом. Бричка застряла в воротах, не давая нам возможности пройти в конюшню, где конь рвался в упряжи…

С большим трудом мы подлезли под повозкой, распутали коня, который оказался верховым, принадлежавшим командиру эскадрона, никогда не ходившим в упряжке. Если бы не помощь старшего сержанта, взявшегося за метлу и вилы, мы бы до конца смены не справились. Но все обошлось благополучно. Рано утром коней разобрали и увели чистить, и мы благополучно сдали дежурство новому наряду.

Если не считать смертельной усталости, с которой приплелся в казарму, я ощущал удовлетворение тем, что справился с тяжелым испытанием.

Доложив дежурному командиру о том, что смену сдал, забрался на нары на втором этаже казармы и заснул мертвым сном.

Вспоминая о событиях почти 70-летней давности, удивляюсь особенностям своей памяти: некоторые, казалось бы, незначительные эпизоды и встречи помнятся до мельчайших деталей, а события, несомненно игравшие важную роль в моей дальнейшей судьбе, оказались забытыми начисто. Так, я совсем не могу вспомнить о том, когда и как проходила церемония принятия присяги, хотя в военном билете есть запись о том, что это произошло 2 мая 1943 года.

Удивительно, но необъяснимо.

Весьма смутно помнится лишь первомайский парад, в котором участвовали все подразделения полка, маршировавшие в конном и пешем строю перед импровизированной трибуной, сооруженной у здания штаба.

Так или иначе, но только что рассказанные эпизоды происходили со мной, уже присягнувшим на «верность народу», одетым в красноармейскую форму с синими кавалерийскими погонами на плечах.

Командир отделения, радист первого класса сержант Утенков, встретил меня приветливо, рассказал о режиме дня, правилах поведения, принятых в полку, и указал место на нарах.