Людмила Жукова - Выбираю таран

Многочисленные возмущенные письма ветеранов и молодых летчиков-перехватчиков приостановили это глумление над подвигом, а тогда еще здравствующий маршал Новиков, инициатор, как известно, присвоения трем ленинградским таранщикам — первым за войну! — звания Героя, опубликовал в журнале «Авиация и космонавтика» гневную отповедь: «Только тот, кто на себе испытал первые месяцы войны, когда с фронтов поступали сообщения одно хуже другого, повергавшие в смятение даже закаленных опытных командиров, только тот по-настоящему поймет, что значило в то время узнать о таком подвиге и что означал сам этот подвиг».

И все же нелепая ложь о таране посеяла семена сомнения по отношению к необычному подвигу даже среди фронтовых летчиков, когда-то храбро защищавших Родину.

Один из них, летчик-штурмовик, пришедший на фронт осенью 1942 года, воевал на тяжелом двухмоторном «иле», не предназначенном для воздушного боя, хотя и на нем таранили врага В. Палагин, Н. Печенов и другие. В книге воспоминаний штурмовик-ветеран незаслуженно оскорбил своих собратьев-истребителей, охранявших идущие на штурмовку «крылатые танки» и по первому радиозову: «Маленькие! Прикройте!» — мчавшихся на выручку. «Воздушный таран не оружие мастера, а жест отчаяния. Мастерски владея самолетом и оружием, не было необходимости идти на таран…» — вот так по ним, отважным летчикам бесстрашных «ястребков», «маленьких», не умевшим, оказывается, «владеть самолетом и оружием», бьет то ли сам ветеран, то ли литературный обработчик или редактор его книги.

Поневоле вспомнишь библейские слова о последних временах, когда живущие позавидуют мертвым, ибо те не видят и не слышат.

А вдруг — и видят, и слышат? Там, в горней выси, куда ушли во цвете лет ради того, чтобы мы жили?

Как же встретят там герои обличающих их соотечественников и немецкого генерала, понявшего сокровенный смысл их жертвенного подвига?..

Что означали три воздушных тарана — в одном полку, почти одновременно! — для фашистского командования, считавшего, что советская авиация уничтожена в результате внезапных бомбежек аэродромов и в воздушных сражениях (по немецким данным, из 9621 самолета на западных границах СССР с 22 по 28 июня уничтожено: 700 самолетов на северных участках фронта, 1570 — на центральных, 1360 — на южных)?

Означали одно — боевой дух русских воздушных бойцов не сломлен. Этот пример массового героизма был замечен и в наземных войсках — начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта Ф. Гальдер в первую неделю вторжения записал в дневнике: «Общая обстановка показывает, что колосс Россия… был нами недооценен…»

Надежды на победу за 3–4 недели испарились и у фашистских люфтваффе после схваток с летчиками 158-го авиаполка, летавшими, как известно, на устаревших И-16. Они уступали в скорости немецким истребителям, еле равны по ней были бомбардировщикам, к тому же, как писал В. Швабедиссен, «весьма легко воспламенялись при обстреле сверху и сбоку» — по причине деревянного фюзеляжа, обтянутого перкалем. Но, по донесениям немецких асов, оказалось, что «русские летчики на И-16 «ратах» (крысах. — Л. Ж.) были смелыми до безрассудства, что временами приводило к таранным атакам», «отличались дисциплинированностью и упрямством в достижении нужных результатов» и, несмотря на тяжелые потери, «бились от души и с отчаянной храбростью».

Фашистские пропагандисты, изучавшие эти донесения по горячим следам, нервно искали объяснения русской отчаянной храбрости и «нашли» его в отчете известного аса майора Мейера:

«1) русские пилоты в большинстве своем выходцы из рабочей среды с ее простыми отношениями;

2) они не развили в себе черты и силы индивидуального бойца-рыцаря, сражающегося по правилам (турнирных поединков. — Л. Ж.), оттого идут на нарушение уставов;

3) русские пилоты подчиняются стадному инстинкту, предпочитая групповые бои, слепо и фанатично выполняя приказы командиров, действуют по принуждению и по воле комиссаров».

Умный генерал Швабедиссен, процитировав этот анализ, сухо замечает: «Это мнение, однако, оспаривают многие эксперты, которые не согласны с таким радикальным суждением о личности советского летчика».

И вовсе перевернется это мнение у многих немецких летчиков после войны, когда, проанализировав причины своих поражений, они будут их объяснять «неприхотливостью и выносливостью советских летчиков, выходцев из рабоче-крестьянской среды, их умением вести групповые бои и взаимовыручкой до самопожертвования».

Генерал не без удовлетворения отмечает, что и «русские летчики с почтением относятся к проверенным в боях и хорошо обученным немецким пилотам».

Для фашистских асов, в большинстве своем выходцев из потомственных военных фамилий, часто с баронской приставкой «фон», рабоче-крестьянское происхождение трех таранщиков, удостоенных самой высокой награды СССР, о которых на всех волнах вещало советское радио, наверное, было нешуточным ударом.

А для гитлеровских пропагандистов, делавших ставку на недовольство властью именно крестьян — за раскулачивание, раскрестьянивание, расказачивание и репрессии, — еще большим. Но «народ простил власти голод, лишения и несправедливости, когда на родную землю вступил враг», — объясняет феномен массового героизма известный писатель, из крестьян Поволжья, ветеран Великой Отечественной войны Михаил Алексеев. «Народ» — это и наши первые герои-таранщики. Двое пережили раскрестьянивание, один — расказачивание.

ЗДОРОВЦЕВ СТЕПАН ИВАНОВИЧ (1916–1941)

Младший лейтенант, командир звена 158-го истребительного авиаполка.

Вечером 28 июня 1941 года на высоте 6000 метров на И-16 метким огнем сразил обоих стрелков вражеского «Хейнкеля-111», а когда кончились патроны, дважды (двойным тараном!) ударил винтом по хвосту вражеского бомбардировщика и поверг его наземь. Произвел посадку на аэродроме.

9 июля 1941 года погиб в бою с превосходящими силами врага. Место падения самолета не найдено.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина.

Степан Иванович Здоровцев родился на хуторе Золотаревском Семикаракорского района Ростовской области. Потомственный донской казак. В 15 лет поступил в тракторно-механическую школу, выучился на моториста рыбачьего баркаса и оправился на рыбный промысел в Астрахань. За активный характер был выдвинут промысловой артелью рыбаков в Нижневолжский комитет профсоюза речников. В 1938 году был призван в армию, попросился в авиацию. И пожалел лишь об одном: что пришлось с непокорным чубом расстаться — в Сталинградском военном авиационном училище летчиков к внешнему виду курсантов относились строго. И лишь попав в 158-й авиаполк, Степан снова завел лихой чуб. Друзья, давшие ему прозвище сначала «Здоровец» за крепкую кряжистую фигуру, звали потом то «Чубом», то «Казаком».