Федор Ошевнев - Чертова дюжина ножей +2 в спину российской армии

— Мальчики, удобств нет, мы со Светой выйдем на минутку, — прервала тут размышления офицера Надежда.

Женщины покинули комнату. Немногословный до того Аршак моментально обрел дар речи.

— Слышь, капитан, или как тебя там… Ты долго еще будешь здесь мешаться? Видишь, люкс занятый. Налей и дергай, пока я добрый.

— А я и не напрашивался, — огрызнулся Кольский. — Оно мне надо? Да если б не Надежда… Вон, он видел, — и кивнул на Ашота.

— Ты бедным-то не прикидывайся… Полководец… — не отставал Аршак. — И на женщину не спихивай; как мужчина, за себя ответь.

— Да пошли вы все! — Кольский вскочил со стула.

— Сядь! — вступил в перепалку и Ашот. — А ты памалчи. Я сам разберусь, кто лишний… — И быстро вышел из комнаты.

С минуту Кольский и Аршак оставались один на один и, не глядя друг на друга, занимались каждый пустым делом: кавказец выщелкивал лезвие ножа-кнопочника и прятал назад, в рукоятку, а офицер вяло катал по столешнице хлебный шарик. Но вот в комнату вошла Света.

— Аршак, Ашот зовет, — буднично сообщила она и уселась на свое место. Кавказец нехотя поднялся и исчез за дверью. Взамен него через минуту появилась Надежда.

— Земляк какой-то их даже у меня нашел, — спокойно пояснила Репнина. — Значит, действительно нужны были. В общем, Юра, разливай…

— На посошок, да я тоже пошел. — Кольский потянулся к остаткам шампанского. — И без того засиделся.

Конечно, офицер сразу понял, что никакого земляка кавказцев на деле и не было, просто это Надежда их сама из флигелька наладила. Так не дожидаются ли его самого Ашот с Аршаком где-то неподалеку, чтобы расквитаться за порушенный уют? Да и кулаки-то еще ладно, а вот нож-кнопочник…

Хватнув еще рюмку коньяку, Кольский почувствовал, что глаза у него слипаются, — подошел к границе своей нормы спиртного. Но откланяться у него в который раз не получилось: подружка Надежды опередила.

— Ну, я улетаю, — пропела она, схватила сумочку, чмокнула Репнину в щечку, капитану сделала ручкой и в мгновение вымелась из комнаты.

— Я тоже, — потянулся за фуражкой Кольский.

— Подожди… — Надежда вылила последний коньяк в фужер, почти до краев наполнив его. — Допей, не пропадать же добру.

Как офицер ни отнекивался, женщина заставила его через силу дотянуть спиртное до дна, а затем обворожительно улыбнулась и попросила:

— Юра, а может, теперь ты мне без вранья расскажешь, зачем пришел?

— Дак я ж и говорю: книга… — промямлил не готовый к правдивому ответу Кольский.

— Ой, только не пудри мне мозги, — уже со злостью заявила Надежда. — Репнину она еще три недели не понадобится, а мне — так и вообще сто лет. Короче: подкадрить меня захотел или?..

Покрасневшее от коньяка лицо Кольского теперь побагровело. Он молчал и в душе проклинал минуту, когда пошел на поводу у приятеля, согласившись проверить супружескую честность его половины.

— Так. Будем считать, что не «или»… В таком случае кадри, — подытожила Надежда.

Подошла почти вплотную к незваному гостю, наклонилась к его лицу — в оттопырившемся вырезе сарафана заколыхались полные груди — и смачно поцеловала в губы. Тут же выскользнула из рук потянувшегося было машинально к ней опьяневшего офицера, отшагнула на середину комнаты и медленно, соблазнительно двигая бедрами, стянула через голову сарафан. Потом, повернувшись к оцепеневшему на стуле мужчине спиной, аккуратно освободилась от крошечных трусиков, сначала опустив их до щиколоток, а затем перешагнув. На конечной фазе домашнего стриптиза развернулась к нежданному гостю лицом, чуть расставила длинные загорелые ноги и расчетливым движением рук соблазнительно откинула назад свои роскошные медовые волосы.

— Красивая я, а? — усмехнулась Надежда. — Чего молчишь?

— Д-дда… — хрипло подтвердил Кольский.

— Так какого ж ты? Повторяю: пришел — кадри…

Уже около полуночи обессилевший и протрезвевший Кольский медленно брел по тротуару в направлении родной воинской части. В принципе, деньги-то на такси у него были, но офицеру сейчас неосознанно захотелось уединиться и уж тем более не видеть перед собой до оскомины знакомое лицо жены, не сближаться с ней телесно. Нет, конечно, капитану и раньше приходилось изменять своей слабой половине, однако никогда еще у него не было столь любвеобильной, ненасытной и искушенной в постельных играх секс-партнерши. Для нее не существовало никаких табу, никаких рамок.

«Это действительно женщина с большой буквы, — мысленно восторгался офицер. — Да ведь она же меня, можно сказать, до дна выпила! И, главное, была не прочь еще… Куда уж тут Вовчику… Ч-черт! Это вовсе не положительный факт…»

Кольский на секунду замер на пустынной улице и в растерянности погладил ус. До него наконец дошло, что он, поддавшись женским чарам, предал друга. Между прочим, раньше ему никогда не доводилось встречаться с обманутым им мужем, а теперь придется: не раз, постоянно, на людях…

На душе стало до омерзения противно, захотелось стереть с губ жаркие поцелуи Надежды, смыть ее трепетные прикосновения к телу, вернуться на несколько часов в прошлое и закрыть сейф в канцелярии, не вынимая из его недр Ильфа и Петрова. И хотя Кольский весь оставшийся до роты путь продолжал убеждать себя, что все произошло вовсе не по его вине, а по обстоятельствам, гадливое чувство — смесь стыда и презрения к себе — не покидало его.

«В конце концов, сам виноват: соображать надо, о чем просишь», — теперь со злобой и без жалости подумал он о друге, переступая знакомый порог КПП. Об Ашоте и Аршаке он так и не вспомнил.

Придя в роту, капитан первым делом подстраховался: позвонил соседу, пенсионеру-отставнику, извинился и попросил, несмотря на поздний час, предупредить жену, что он, Кольский, по служебной необходимости сегодня заночует в подразделении. Потом долго стоял под прохладным душем…

Насколько справедлива поговорка: мужчина изменяет головой, а женщина — сердцем? Все ли человеки сильного пола быстро забывают о своих супружеских грехах? Судить трудно. Кольский, например, четвертую Божью заповедь — «не прелюбодействуй», повторимся, нарушал уже не раз, но теперь это произошло вкупе с поруганием десятой заповеди — «не пожелай жены ближнего твоего». Он — возжелал, и потому, проснувшись утром в ротной канцелярии, еще продолжал размышлять, как теперь будет строить отношения с сослуживцем и смотреть ему в глаза.

О своей собственной супруге и ее глазах капитан почему-то особо и не задумывался. Наверное, потому, что позднее посмотрел — забегал позавтракать — и ничего, все оказалось в норме.