Николай Крылов - Не померкнет никогда

Вывод, к которому пришел Софронов, я считал правильным. Отбросить врага назад от Корсунцев и Ильичевки, не пустить его к морю западнее Большого Аджалыкского лимана и особенно на мыс Е — важнее всего. Сокращение фронта Восточного сектора за счет "шлейфа", как назвал командарм чебанский выступ, высвободило бы для этого некоторые силы.

От нашего армейского резерва фактически уже ничего не осталось: два полка числившейся в нем кавдивизии, доукомплектованные моряками из севастопольских отрядов, имели теперь свои участки обороны в Южном секторе (только это позволило уплотнить боевые порядки чапаевцев). Остававшийся в распоряжении штарма кавполк Блинова мы держали последние дни у стыка Южного и Западного секторов на случай внезапных осложнений в том или другом. Теперь Блинов уже получил приказ перейти в распоряжение Монахова. О том, чтобы перебросить из других секторов в Восточный еще хотя бы батальон, не могло быть и речи.

Прав был командарм и в том, что нельзя медлить: по данным разведотдела, за северными лиманами сосредоточит вались свежие неприятельские части.

Вопрос стоял, однако, не только об оставлении полоски побережья. Вблизи Чебанки находилась 412-я батарея береговой обороны — одна из двух самых новых и мощных в районе Одессы.

Батареи, строившиеся для того, чтобы не подпускать к Одессе неприятельские корабли, представляли собой фактически небольшие береговые форты: 180-миллиметровые орудия, командные пункты, силовые установки, кубрики личного состава защищены железобетоном, глубоко под землей — погреба.

Развернутая теперь в сторону суши 412-я батарея поддерживала правый фланг армии. За последнее время она так часто открывала огонь, что потребовалось заменить запасными тяжеловесные стволы орудий. Артиллеристы только что произвели эту сложную работу, справившись с ней за одну ночь.

И вот надо было решать судьбу батареи. Отводить части с выступа за Большим Аджалыкским лиманом — значило батарею взрывать… Приказ об этом мог отдать, конечно, лишь командующий оборонительным районом.

Положение в Восточном секторе обсуждалось на ночном заседании Военного совета ООР. Труднее, чем кому-либо, было, вероятно, контр-адмиралу Жукову. Ведь батарею, считавшуюся гордостью Черноморского флота, вводил в строй он.

Я не присутствовал на этом заседании — от армии там был только Г. П. Софронов. Но мне известно, что члены Военного совета взвешивали все обстоятельства, ища ответа на вопрос: нет ли другого выхода?

Приходилось думать о том, насколько велика — если не сокращать фронт Восточного сектора за счет "шлейфа" — опасность не только выхода противника на берег Одесского залива, но и прорыва его к Пересыпи. Получалось, что пора приступать к эвакуации жителей северо-восточной окраины города, которая будет затоплена в случае подрыва дамбы Куяльницкого лимана (эта мера предусматривалась как крайняя — когда не останется иных средств задержать врага).

Нельзя было также не считаться с более чем реальной опасностью захвата 412-й батареи противником. 24 августа к ней уже едва не прорвались фашистские автоматчики, атаку которых с трудом отбила гранатами рота моряков. Сама батарея, предназначенная поражать дальние цели и малоуязвимая при ударах с воздуха, была почти беззащитна от врага, оказавшегося рядом. И если бы в критический момент что-нибудь помешало вывести ее из строя, противник мог, завладев нашими орудиями, направить их на Одессу.

— Тогда нам не будет никаких оправданий! — вырвалось у Жукова.

Гавриил Васильевич переборол себя. В третьем часу ночи решение было принято и подписано всеми членами Военного совета.

Но командир 412-й капитан Н. В. Зиновьев, получив приказ взорвать батарею, не хотел верить, что тут нет ошибки. Он дозвонился до командующего ООР и дважды требовал подтвердить приказ. Когда командиру пришлось объявить решение Военного совета личному совету, у артиллеристов выступили на глазах слезы. Для краснофлотцев береговой обороны такая батарея — то же, что для плавающих моряков родной корабль…

Пока наши части отводились с чебанского выступа, 412-я успела выпустить по врагу весь наличный боезапас до последнего снаряда. Моряки 1-го полка и приданные ему батальоны включались на соседних участках обороны в начатые там контратаки. На случай если противник отрежет батарею, еще ведущую огонь, к Чебанке высылались тральщики и катера.

Однако принимать артиллеристов на корабли не потребовалось. Дав последний залп и взорвав орудия, они отошли по суше. Личный состав батареи капитана Зиновьева влился в осиповский полк.

* * *

После войны в материалах Нюрнбергского процесса было опубликовано письмо Гитлера к Антонеску, где румынскому командованию давались советы насчет того, как быстрее взять Одессу. В письме, между прочим, говорится: "Главное состоит в том, чтобы приблизиться к самому побережью с северо-востока, то есть в полосе действий Вашего 5-го армейского корпуса, чтобы можно было взять под сильнейший артиллерийский огонь портовые сооружения города".

Наставления эти давались несколько позже того времени, о котором я веду сейчас речь, — в начале октября. Однако, надо полагать, командование 4-й армии, осадившей Одессу, и без подсказки фюрера ставило перед собой ту же цель во всех случаях, когда пыталось прорвать нашу оборону в Восточном секторе.

В конце августа 12-километровый участок фронта между Большим Аджалыкским и Куяльницким лиманами сделался решающим. К наступавшим здесь 13-й и 15-й неприятельским пехотным дивизиям прибавились новые части. Становилось очевидным, что враг, не пробившись к городу с других направлений, переносит главный удар сюда.

Глядя на карту с последними данными обстановки, я невольно думал о том, что еще нигде под Одессой так много не зависело от того, сумеем ли мы не пустить противника дальше и оттеснить его хоть немного назад. Как ни придвинулся фронт к городу с юга и запада, от Вакаржан или Петерсталя до одесских окраин все же дальше, чем от Корсунцев или Ильичевки.

Да и не только в этом было дело. Приближение фронта к северному берегу Одесского залива, до которого оставалось несколько километров, означало, что враг заходит в тыл морскому порту, связывающему нас с Большой землей.

Чтобы отвести эту угрозу, перегруппированные части Восточного сектора поднимались в трудные контратаки. Штаб артиллерии маневрировал наличными огневыми средствами, стараясь компенсировать отсутствие 412-й батареи. Из Севастополя пришли новые эсминцы с дальнобойными 130-миллиметровыми орудиями. 25 и 26 августа правый фланг армии поддерживало по шесть-семь кораблей. До 80 самолето-вылетов делали сюда в эти дни бомбардировщики, базировавшиеся на крымские аэродромы.