Теннесси Уильямс - Мемуары

Доктора проинформировали меня, что мне удалили Maecles Diverticulum тонкой кишки (медицинский раритет), в котором содержались панкреатические ткани и который должен был вот-вот лопнуть, из-за чего у меня и было такое количество белых кровяных шариков.

Через несколько дней меня выписали из больницы без всяких болей, и я встретился с Фридой Лоуренс.

Ей захотелось взять меня с собой на ранчо Лоуренса, в горы, и мы поехали. По каким-то причинам — из-за высоты, наверное — я жутко развеселился. Мы остановились в придорожной кантоне и купили большую бутыль вина. Мы пили, смеялись, поднимались все выше в горы, и тут внезапно я почувствовал, что задыхаюсь: «Пожалуйста, останови машину, я не могу дышать!» Я вышел, встал под сосной, но продолжал задыхаться. Мы были на высоте примерно две тысячи семьсот метров — и нам пришлось стремительно спускаться вниз. Выглядело все это, как сцена погони в каком-нибудь кино. Фрида вела машину, как на пожар, а я продолжал пить вино и бороться с собственным дыханием, Мы прямиком направились в больницу. Один из врачей сказал: «Что вы, вам нельзя подниматься на такую высоту — с вашим сердцем и после семичасовой операции!»

Я никогда никому не рассказывал о том, что пережил той весной 1946 года. Это было началом почти трехлетнего периода, во время которого я считал себя умирающим. Я настолько был убежден, что умираю, что когда Билл Либлинг (в Нью-Йорке) посоветовал мне купить новый костюм, я сделал это с большой неохотой, так как считал, что за оставшееся мне время не успею его сносить.

Когда я той весной впервые вернулся в Нью-Йорк мой дорогой друг профессор Оливер Эванс устроил для меня двухэтажную квартиру, где в одиночестве жила некая пожилая леди. Эта пожилая леди, с которой мне пришлось вместе жить, занимала очень высокое положение в обществе, была богата, но больна и одинока, все ее окружение составляли только слуги. У нее было странное развлечение, или хобби — вырезать из газет и журналов все, что она могла найти о сенаторе Джозефе Маккарти, которого она считала главой святого крестового похода против большевистского террора в Штатах. Вторым ее развлечением были танцы в своей гостиной и обеды или ужины в эксклюзивном клубе. Мы любили обедать и ужинать с ней, но всегда оба смущались ее послеобеденного предложения: «Потанцуем?». Она была так больна и так худа, что танцевать с нею было все равно, что танцевать со скелетом в шелках. Она постоянно твердила, что доктора ничего не находят у нее, «кроме небольших швов после операции». Ее странности были так трогательны.

Примерно в это время я нашел еще одного товарища, одного из причисленных мною к тем, кого не стоит упоминать по имени в этой книге.

Наша хозяйка спокойно принята моего нового товарища. Он охотно с ней танцевал и позировал ей для технически сложных, но очень традиционных портретов.

Однажды очаровательно эксцентричная старая леди сказала мне:

— Я хочу устроить в твою честь прием. Подбери себе друзей из этой книжки.

И она подала мне нью-йоркский «Светский альманах»[35]. Единственный друг, которого я там нашел, была миссис Инман, урожденная Коффин, дальняя родственница, леди в высшей степени, но временами подверженная глубокой меланхолии. Несколько месяцев назад она вернулась из Европы с бельгийскими кружевами на полмиллиона долларов. Но тут эта самая глубокая меланхолия обострилась, кружева были оставлены без всякой защиты, необходимой тончайшим кружевам, и моль сожрала их. Ну и ладно. Tant pis[36]. Тем не менее как раз сейчас ее психическое состояние улучшалось, и она приехала на прием — тихая, спокойная, добрая. Мне пришлось признаться хозяйке, что эта родственница — единственное знакомое мне лицо в альманахе.

Бедная леди была ошарашена, но быстро пришла в себя.

— Ох уж мне эти люди искусства! — сказала она.

И разрешила мне пригласить друзей моего собственного социального положения. А я счастлив доложить вам, что прием удался, и она тоже получила много удовольствия.

А теперь я должен придумать — хотя я не люблю ничего придумывать в этих мемуарах — имя для еще одного товарища, встреченного мною в Нью-Йорке. Он был кем-то вроде странного святого, поэтому я буду звать его Санто. Темной стороной его натуры (ныне преодоленной) было пьянство, которое временами делало его поведение совершенно непредсказуемым и ужасающим.

Он не понимал, что у меня в Нью-Йорке много чисто платонических друзей; по его мнению, у меня были только деловые связи и любовники — часто в одном лице. Хота, конечно, ничего подобного не было.

Однажды днем я сидел в холле отеля «Алгонквин» и самым приятным образом трепался с одним своим старым другом и его приятелем, когда в этот холл, переполненный пригородными матронами — в точности как их изображают в комиксах в «Нью-Йоркере» — ворвался Санто. В порыве ярости он заорал моим вполне приличным друзьям: —А вы двое — самые дешевые проститутки на Бродвее! От таких инвектив всех леди как ветром сдуло. Он повернулся ко мне:

— Ступай в «Роялтон», посмотри, что я там устроил! (Мы жили с ним в «Роялтоне», прямо через Сорок четвертую улицу от «Алгонквина».)

Я пошел туда и обнаружил, что он буквально на полоски изодрал всю мою одежду, сломал мою пишущую машинку и чемодан, единственное, что он пощадил по какой-то причине — мои рукописи.

Конечно, мне надо было немедленно расстаться с Санто, но он так жалобно раскаивался! К тому же, у меня были планы съездить на остров Нантакет, где когда-то цвела одна из ветвей нашего семейного древа — Коффины, и мне не хотелось ехать одному, поэтому я позволил Санто поехать со мной. На острове мы сняли серый деревянный дом немного в стороне от города, я почему-то даже помню его адрес: Сосновая улица, 31. Примерно в это время я написал письмо Карсон Мак-Каллерс, полное искренних похвал в адрес ее нового романа «Гость на свадьбе». И высказал в нем страшное желание встретиться с ней.

Письмо, наверное, получилось очень убедительным, потому что буквально через несколько дней она уже была в Нантакете. Когда она спускалась с парохода, то показалась мне очень высокой, на ней были брюки и бейсбольная кепка, и она улыбалась своей излюбленной кривозубой ухмылкой.

После страстных приветствий я сказал ей, что хочу пойти на пляж поплавать. Она ответила, что ее это вполне устраивает, и мы пошли. Санто был очень пьян, но пошел с нами.

На пляже произошла сцена, которая теперь кажется забавной. Мы с Карсон переоделись в купальные костюмы, а Санто еще оставался в раздевалке, когда оттуда вдруг раздался страшный шум. Потом Санто вылетел оттуда на галерею, тянувшуюся вдоль всего здания. На этой галерее стоял длинный ряд кресел-качалок, и в каждом сидело по старой леди. Санто почему-то не понравилось, как они смотрели на него, и всю свою ярость он выплеснул на них.