Дмитрий Ломоносов - Записки рядового радиста. Фронт. Плен. Возвращение. 1941-1946

Совсем не запомнилось, как добирались через Москву от вокзала к вокзалу и электричкой до Раменского. Но дальнейшее помню хорошо.

Стояли уже теплые весенние дни, и все население пересыльного пункта наполняло обширный двор. Столь многонационального собрания я ранее не встречал: помимо российских мобилизованных, одетых и обутых кто во что, кое-кто даже и в лаптях, служивые — в поношенной военной форме, здесь было много среднеазиатов в своих специфических одеждах и шапках.

Стоял гомон: все оживленно что-то обсуждали. Прислушался: главной темой обсуждения, как и в казанском пересыльном, была — «куда отсюда направляют».

В штабе нас распределили по местам пребывания. Мне указали: «Второй корпус, первый взвод».

Помимо двухэтажного кирпичного здания штаба, на территории размещались три одноэтажных длинных барака-корпуса, в каждом из которых по три или, кажется, четыре входа-крыльца вели в обширные помещения с двухэтажными нарами, застланными соломой. Каждое такое помещение именовалось взводом.

При входе в назначенный мне первый взвод второго корпуса обнаружился стол, за которым сидели дежурный командир и дневальный. Дежурный, приняв у меня листок-направление, выданный в штабе, указал место на одном из трех рядов нар, называвшихся отделениями.

— Порядок здесь простой, — объяснил мне дежурный, — делай что хочешь, так как делать здесь нечего, только внимательно слушай команды. Сегодня тебе в столовую ходить не надо, на довольствие зачислен с завтрашнего дня. А завтра будешь ходить вместе с отделением в свою очередь.

Оставив свою противогазную сумку и пальто на указанном мне свободном месте, я отправился на двор искать собеседников и земляков.

Вскоре нашелся земляк-ростовчанин, в прошлом житель ростовского пригорода Аксая. В военной форме рядового, но на петлицах следы споротых трех треугольников, подпоясанный ремнем с флотской пряжкой (с якорем), расстегнутым вопреки уставу воротником гимнастерки, из-под которого выглядывала заношенная тельняшка. Ростом чуть повыше меня, но едва ли не вдвое шире в плечах, он казался богатырем: моя ладонь тонула в его широкой руке, и, казалось, сожми он кулак, захрустят мои кости.

Его история весьма занимательна.

Окончив мореходное училище (я не запомнил где) он служил в экипаже крупного военного корабля (крейсера или даже линкора). В первые же дни войны корабль разбомбили, он остался стоять у причальной стенки, а из состава экипажа сформировали батальон морской пехоты. Командовать им был назначен пехотный капитан, который руководил боевыми действиями из своего блиндажа, расположенного в 150–200 метрах от переднего края, передавая команды и получая информацию через связных.

На фронте, где-то, если не ошибаюсь, под Псковом, моряки возмутились и потребовали флотского командира, отказавшись подчиняться пехотному капитану. Реакция была вполне ожидаема: батальон разоружили и превратили в штрафбат. После очередной бессмысленной атаки на какую-то высотку от батальона остались лишь несколько десятков раненых, в том числе и мой знакомый, получивший тяжелое ранение в грудь. Провалявшись полгода или около того в госпитале на Урале и побыв дома «на долечивании» месяц, он оказался на пересыльном пункте в Раменском.

Вспоминая довоенный Ростов, проговорили с ним почти всю ночь. Я пересказал ему содержание прочитанного перед началом войны романа Новикова-Прибоя «Соленая купель», щеголяя запомнившимися морскими терминами: фок-мачта, грот-мачта, бизань-мачта, брамсель, бугшприт, брам-стеньга, фальшборт, клотик, кубрик и прочее, чем вызвал его уважение.

При всей своей богатырской грубоватости, как это часто встречается у сильных людей, он оказался природно добрым, а по отношению к своим родным — даже нежным человеком.

— Сестренка у меня замечательная, работящая и красавица! Вот тебе бы, Митя, такую женку: она тебя и обстирает, и обошьет, и накормит, и ублажит! А ты валяй, занимайся своей наукой, вижу, ты туда стремишься. Скоро войне конец, после Сталинграда фриц вряд ли опомнится, коли будем живы, приезжай, повенчаю!

Увы, как и сотни других мимолетных, хотя, казалось, тесных дружественных связей, основанных на взаимной симпатии и взаимопомощи, и это знакомство вместе с именем его носителя осталось тенью в прошедшем времени, о чем остается лишь сожалеть.

Думаю, уместно сделать здесь небольшое отступление, рассказав о феномене морских бригад, их в годы войны именовали морской пехотой.

— И шо ты трясэшься, як матрос на кобыле! — орал на меня, только начавшего осваивать искусство верховой езды, помкомвзвода в ковровском запасном кавалерийском полку.

Вредный был мужик, но конник отменный. Я принимал как должное его раздражение: никак не получалось у меня «облегчаться», попадая в такт бега коня при езде рысью, «облегчаться» — приподниматься в стременах через конский шаг, амортизируя удары о седло. Не видел лишь смысла в том, почему именно «моряк на кобыле». Вероятно, в глазах потомственного казака моряк на коне выглядит карикатурно. А мне моряки представлялись особенно героическим, «элитным», как теперь говорят, родом войск.

Это впечатление сложилось еще в 1941 году в прифронтовом Ростове.

Недалеко от моего дома на углу Почтового переулка и главной улицы города — Энгельса — в здании одного из факультетов университета разместилась эвакуированная из Одессы часть военно-морского училища. Своим бравым видом, слаженностью строя, отточенностью строевого шага, красивой аккуратной формой, вооруженные новыми винтовками СВТ с кинжальными штыками, моряки привлекали к себе внимание прохожих. И пели они замечательно, явно не только уступая требованию командира «Запевай!», а с удовольствием и со вкусом.

Строй моряков еще далеко, в двух-трех кварталах, а уже доносится залихватская песня:

Запевала:

Распустила Дуня косы,А за нею все матросы!

Хор:

Э-э-эх, Дуня, Дуня-я!Дуня — ягодка моя!

Вблизи импровизированной казармы, вероятно, считалось, что фривольным песням не место, и звучало:

Эх, махорочка, махорка,Породнились мы с тобой.Вдаль глядят дозоры зорко.Мы готовы в бой!Мы готовы в бой!

Прошло несколько десятков лет, а у меня перед глазами, как наяву, эта картина — строй бравых, веселых, несмотря на мрачную обстановку в прифронтовом Ростове, молодых парней в черных бушлатах с развевающимися ленточками бескозырок.

И вот в как-то в конце октября или в начале ноября 1941 года, проходя по дороге в техникум мимо казармы моряков, я увидел там у входа вместо флотского часового пожилого красноармейца в буденовке и старой шинели с трехлинейкой у ноги. Моряков куда-то отправили.