Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

Я пошел работать на фабрику елочных украшений и линз для объективов, а когда снова пришел во ВГИК, попал к Борису Владимировичу Бибикову. Это был человек МХАТа, он набирал курс, который я и окончил.

– Ваша первая заметная роль – в фильме «Живет такой парень». Как вы познакомились с Шукшиным? – продолжала я расспросы.

– Однажды я увидел человека, одетого необычно для студента – гимнастерка, галифе, сапоги. Может быть, случайно в толпе? Не знаю. Но в памяти он остался именно таким.

В 1960 году я окончил институт, а Шукшин снимал для диплома небольшой фильм «Из Лебяжьего сообщают». Помощница по актерам сказала Шукшину: «Появился интересный студент. Только что окончил». – «Что он окончил?» – спросил Шукшин. «ВГИК». – «А, наш. Пригласите его, я на него посмотрю».

Я приехал и узнал в Шукшине того самого необычного студента, одетого в гимнастерку и сапоги. Хотя он уже был в костюме. Он утвердил меня на роль Сени Громова.

Это начало моей дружбы с Шукшиным, которая продолжилась фильмом «Живет такой парень». Вот я сказал – «дружбы». Я осторожен с этим словом, понимал, когда только он начинал снимать свои картины, что это за фигура – Василий Шукшин. Но сам Василий Макарович в одном из очерков написал, что мы друзья, я бы не осмелился сказать: «Шукшин мой друг!» Когда ушел Высоцкий, умер Шукшин, друзей сразу образовалось очень много.

И вот «Живет такой парень». Видимо, он своим талантливым взором прочитал во мне некую судьбу, некий характер, который ему пригодился в работе. Я там похож, характером похож».

Когда Куравлев рассказывал о Шукшине, какая-то боль чувствовалась в его словах, он волновался.

– Подождите, ребята, – говорил он. – Давайте, слезы наворачиваются. Видите, какой я старый. Шукшин – необычная фигура в истории русского искусства. Он не только режиссер со своим языком, который нельзя ни с кем спутать. Неохватная фигура – человек будущего. Он еще не расшифрован по-настоящему. Эта его дикая, сумасшедшая любовь к народу, к нации, причастность к ней… Он страдал очень. Страдал за народ. Он – нерв. Ему и была предназначена, видимо, из-за этого, короткая жизнь. Но первая моя роль в кино была не у Шукшина, у режиссера Михаила Швейцера.

Куравлев уже с совершенно другой интонацией рассказал смешную историю, как во ВГИКе на экзамене по вокалу он пел какой-то романс на музыку Кюи о безответной любви.

– Пою, – изображал он с неподражаемым юмором. – И вдруг чувствую, что-то стало мешать. Я покосился в угол, а там сидит женщина в черном костюме – плачет и умирает от смеха. Когда объявили перерыв, чтобы выставить нам оценки, она пригласила меня в коридорчик и сказала: «Я Соня, жена Михаила Швейцера. Он начинает снимать фильм “Мичман Панин”. Не хотели бы вы попробоваться на одну из ролей? Очень оригинальная роль, острохарактерная».

Я, конечно, был на седьмом небе. Таким образом, я попал в замечательный фильм к большому, прекрасному режиссеру Швейцеру.

Уже монтируя фильм, мы вставили в канву сюжета эпизод, где молоденький худенький Леонид Куравлев в матросской форме ошалелым голосом поет гимн «Боже, царя храни!» Действительно, очень смешно! Куравлев много снимался у Михаила Швейцера, почти во всех фильмах.

«Однажды, – вспоминал Леонид Вячеславович, – я задал ему провокационный вопрос о роли в “Золотом теленке”: “Вот Шура Балаганов… Кого я должен играть?”

Он подумал и сказал: “Играй дворняжку, которая ищет хозяина, кормильца. Для тебя Бендер – кормилец”.

А знаете, что он про меня сказал однажды? Мне об этом рассказала жена Ролана Быкова, Лена Санаева. Встретились как-то Швейцер и Быков. Беседовали, как говорят в Одессе, за искусство. И в разговоре Быков по какому-то поводу упомянул меня, мол, вот, Леонид Куравлев – актер. А Швейцер сказал: —“А он не актер”. – “Как?”, – удивился Быков. “А кто же он?”. Швейцер подумал и ответил: “А я сам не знаю, кто он!”»

Изучая материалы о Куравлеве, я нашла еще одно высказывание Швейцера об актере: «Главное в нем – антиактерство, в нем не было позы. У него особый талант, он развивал в себе творческие способности, не теряя при этом человеческого своеобразия». А кто-то из критиков написал, что Куравлев – самый сложный простак отечественного кино.

Куравлев рассказывал и о других режиссерах, с которыми ему довелось работать: Данелия, Лиознова, Панфилов, Гайдай.

– Светлый период, когда я снимался у Гайдая в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Сколько мне раз говорили простые люди на улице: мол, домой идешь, на работе что-то не так, да и дома, приходишь, включаешь «Ивана Васильевича…», и жизнь – опять жизнь, и ты радуешься.

С легкой руки Шукшина я стал очень много сниматься, он как бы предложил меня режиссерскому сообществу: «Обратите внимание на этого артиста – Куравлев его фамилия. Может быть, вам он пригодится».

Режиссер Андрей Судиловский спросил, случались ли какие-то размолвки, конфликты в работе с Шукшиным.

Куравлев рассказал такую историю:

– Однажды Шукшин позвонил и сказал, что есть сценарий для меня, «Печки-лавочки», главная роль: «Приезжай на студию Горького». Приехал, догадался спросить: «А не будет ли это продолжением фильма “Живет такой парень”, мол, главный герой – это повзрослевший Паша Колокольников?» Шукшин говорит: «Ну и что? Это наша тема. Мы ее продолжим и будем разговаривать со зрителем». Но вручая мне сценарий, он сказал: «Ты же знаешь, как я быстро снимаю. Нигде больше ты не должен быть занят».

А у меня уже были предложения. У Станислава Говорухина, роль – Робинзон Крузо. Еще что-то. Я подумал и пришел к выводу, что надо играть разные роли, решил, что не буду сниматься в «Печках-лавочках». Шукшину я не позвонил, промедлил как-то.

И вот иду по студии Горького. Длинный коридор. Навстречу мне идет человек – фигура такая расплывчатая, свет контровой, но по походке узнаю Шукшина. Сердце мое заболело. Встречаемся, как на дуэли. Левым боком он облокотился на стенку, правую руку спрятал в карман, сощурил глаза, лицо задеревенело, заходили знаменитые шукшинские желваки. В это время он меня ненавидел: «Ну что же ты мне под самый дых-то дал?» Я стал себя спасать: «Подожди, Вася. Ты неправ. Ты написал сценарий, очень долго думал об Иване, главном герое. Тебе он знаком от и до, до кончиков ногтей, до поворота головы, знаком в каждом жесте… Какой Куравлев сможет сыграть твоего Ивана? Играй сам!»

Он как-то обвел меня взглядом. Его осенило: «Да»? Я говорю: «Конечно, да, Вася! Ты прекрасный актер. Это же не комплимент. Ты это знаешь сам». Оттаял, совсем оттаял Шукшин. Улыбнулся. И мы расстались как друзья.

Я горжусь тем, что подарил зрителям живого Шукшина в роли Ивана в «Печках-лавочках». Последний кадр в этом фильме. Помните его? Теперь это – памятник на горе Пикет.

Куравлев рассказывал и