Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

а потом улетел, как написал Достоевский, к себе домой, к «прекрасным звездам».

19. «Простак» из дома на набережной

Я опять листаю свой альбом фотографий – неважно, висят ли они на стене моей кухни или спрятались в архивных бумагах. На одном из снимков – огромный дом, похожий на корабль. Он известен москвичам по названию романа Юрия Трифонова. Я приезжала сюда в музей, который так и назывался «Дом на набережной», для съемок Ольги Трифоновой – вдовы знаменитого писателя.

Готовилась программа о жизни и судьбе Трифонова. Я – сценарист, режиссер – давняя моя коллега, неутомимая, талантливая Галина Самойлова.

Помню, с этой программой были связаны мелкие неприятности. Что-то не устраивало телевизионное руководство, уже готовый фильм пришлось переделывать. Запомнился только сам Трифонов, вернее, хроника с ним. Писатель рассказывал студентам о секретах литературной работы.

На экране он походил на Пьера Безухова – серьезный, даже мрачноватый, с умным внимательным взглядом из-под больших очков. В конце речи он процитировал строки Тициана Табидзе из стихотворения «Окроканы», имеющие отношение к сочинительству:

Если мужества в книгах не будет,

Если искренность слез не зажжет,

Всех на свете потомство забудет

И мацонщиков нам предпочтет.

Это перевод Пастернака, в других переводах «мацонщики» заменялись на «шарманщиков». По моему наблюдению, сегодня публику больше привлекают именно «шарманщики», а не серьезные писатели, для которых важны искренность, мужество, другие доблести. Спросите у людей на улице, знают ли они, кто такие Трифонов, Астафьев, Абрамов? Мне кажется, вряд ли кто-то ответит или вспомнит эти имена.

Здесь же, у Дома на набережной, я снимала другого человека – актера Леонида Куравлева. Казалось, его-то помнят многие, с радостью бросятся за автографами. Каждый год крутят по телевизору фильм «Иван Васильевич меняет профессию», другие картины с его участием. Увы, только несколько человек узнали актера, когда он прогуливался неподалеку от своего дома.

В 2015 году исполнялось 110 лет со дня рождения Михаила Шолохова. Мне позвонил режиссер Андрей Судиловский и предложил написать сценарий для студии «Острова», где он уже несколько лет успешно трудился. Это была одна из лучших студий телеканала «Культура», там снималось настоящее документальное кино. Конечно, я согласилась, хотя все складывалось непросто. Сценарий я переписывала несколько раз, к Шолохову на Дон поехать не разрешили. Тем не менее, работа была интересной и новой для меня.

Фильм назывался просто – «Шолохов», создавался по строгим драматургическим законам. На монтаже я все пыталась уловить, как режиссер выстраивал зрительный ряд. Фрагменты фильмов не просто иллюстрировали или дополняли сказанное тем или иным персонажем, а складывались в самостоятельную линию, раскрывающую личность героя фильма, в данном случае Михаила Шолохова. Уже по окончании работы я познакомилась с Ириной Изволовой – руководителем студии, режиссером, редактором, киноведом, к тому же – обаятельным, приветливым человеком.

Через некоторое время Ирина поручила мне написать сценарий о Леониде Куравлеве. Был и информационный повод, актеру исполнялось 80 лет.

– Уговорите его, – говорила Ирина. – Дело в том, что он уже несколько лет нигде не снимается, не дает никаких интервью, всем отказывает. И о себе говорить не хочет. Предложите ему рассказать о режиссерах, с которыми он работал: Швейцер, Гайдай, Данелия, Шукшин…

– Попробую, – неуверенно ответила я.

Звонить Куравлеву я не спешила. Сначала пересмотрела фильмы с его участием, конечно, не все, их было великое множество. У Михаила Швейцера Куравлев снимался в «Золотом теленке», блистательно играл Шуру Балаганова. У Леонида Гайдая – он неподражаемый Жорж Милославский в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Георгий Данелия снял его в главной роли слесаря-сантехника в картине «Афоня». А в фильме «Живет такой парень» Василия Шукшина Куравлев сыграл чуть ни лучшую свою роль Паши Колокольникова.

Наконец пришло время звонить актеру. В трубке раздался глуховатый недовольный голос и сразу же: «Нет, нет, я не снимаюсь». К концу разговора, когда я назвала имена режиссеров, Куравлев обещал подумать.

Я продолжала пересматривать фильмы с его участием и постепенно все больше и больше проникалась симпатией и даже восхищением удивительной игрой этого актера. Во всех картинах он был так естественен, так органичен, весел и грустен одновременно. Каждую неделю в течение месяца я звонила Куравлеву и рассказывала о той или иной поразившей меня роли. В конце концов он согласился сниматься.

«Это будет эксклюзив!» – убеждал меня режиссер Андрей Судиловский. Снимали Куравлева в студии на Малой Никитской. Все немного волновались, все-таки редкий гость на канале «Культура». Я подготовила вопросы, которые мне казались важными.

Сначала Куравлев был скован, отвечал неохотно. Но потом, почувствовав дружеское расположение группы, неподдельный интерес к своей персоне, разговорился и даже расчувствовался.

– Я из рабочих-крестьян… – рассказывал Леонид Вячеславович. – Окраина Москвы. Рабочий люд. Хулиганы. У меня нет даже фотографий того периода. Все было окружено бедностью, погружено в бедность. Причем я жил у тетки Нади, родной сестры моей мамы. Маму арестовали по известной 58‐й статье сразу после начала войны. По профессии она – дамский парикмахер. Наверное, была арестована – в назидание тем, кто любил языком чесать. Хотя мама как раз была молчаливой… Ее сослали в Караганду. И мама там работала на металлургическом заводе. Женщина-то! Она отработала там пять лет. В Москве права жить не имела, ее отправили на Кольский полуостров в поселок Зашеек. Помню, там стоял деревообрабатывающий завод на красивом озере Имандра. Я провел в этом поселке около года, учился в пятом классе. Потом опять вернулся в Москву. А вскоре вернулась и мама. Но детство – оно всегда счастливое, даже такое, какое было у меня.

– И что же? С детства вы мечтали стать актером? – спросила я.

– Да нет… Я, заканчивая десятилетку, учился в очень талантливом классе. У нас было семь медалистов – золотых и серебряных. Но в семье, как известно, не без урода. У меня с математикой было очень плохо. При словах «синус», «косинус» я мог потерять сознание. А все говорили: «Я пойду туда, я пойду сюда», – класс был очень успешным. А я что? А я куда? А я зачем родился, для чего?

Моя двоюродная сестра поступала во ВГИК. Мы жили все вместе в коммуналке. Увидев мои муки, она сказала: «Иди во ВГИК, там никакой математики. Прочитаешь стихотворение какое-нибудь, прозу, басню Крылова». Я догадался не читать «Ворону и лисицу», потому что эту басню читали через одного. Ну сколько можно! У Крылова примерно 220 басен. Есть такая басня «Слон в случае». И вот я ее и читал. И еще – «Бабий бунт» из «Поднятой целины» Шолохова и отрывок из поэмы «Хорошо» Маяковского. Дошел до третьего тура, а дальше меня не пропустили.

Но ко мне подошел один из членов комиссии и сказал: «Приходите на следующий год.