Интервью - Томас Клейтон Вулф

месяцев я не могу заснуть по ночам, потому что новая книга, над которой я работаю, постоянно крутится у меня в голове. Это будет длинная книга – фактически, она будет опубликована в четырех томах, каждый из которых будет иметь отдельное название, но в итоге получится одна полная история, начинающаяся в 1793 году и заканчивающаяся в 1938».

«Общее название этой книги будет, я думаю, «Паутина и скала». «Скала» – это то, что в нас остается и никогда не меняется, а «Паутина» – это то, что движется туда-сюда, меняет нас и нашу жизнь. Человек – это то, что он есть, он – то, из чего он вышел, но все равно он уходит и приходит, как прилив».

Романист много ходил и говорил. За время интервью он сказал на тысячи слов больше, чем можно уместить в этой статье. Он устал, его мучила жажда. Но перед тем как мы спустились в кефирный отдел Университетского клуба, Томас Вулф с тоской произнес: «Хейзен, я бы предпочел быть поэтом, чем кем-либо еще на свете, черт возьми, я уверен, что стал бы им».

В открытке Элизабет Ноуэлл, отправленной 6 июля, Вулф сообщал, что только что покинул Викторию, и направляется на корабле в Ванкувер. По его словам, он вернется в Сиэтл через несколько дней, а затем приступит к работе.

Именно во время этой поездки на корабле в Викторию и Ванкувер Вулф разделил пинту виски, которую он пил с «бедным, дрожащим негодяем», который, вероятно, болел гриппом и от которого, как полагают, Вулф заразился респираторной инфекцией, которая в конце концов привела к его смерти. К полудню 6 июля Вулф был серьезно болен: высокая температура, боли в легких и затяжной озноб. Однако вместо того, чтобы отправиться в больницу в Ванкувере, он вернулся на поезде в Сиэтл и еще пять дней оставался в отеле «Нью-Вашингтон», все еще отчаянно больной. Наконец, 11 июля его осмотрел доктор Э. К. Руге, который констатировал у него пневмонию и госпитализировал его в санаторий «Firlawns» в Ботелле, штат Вашингтон. К 15 июля Вулф, казалось, миновал кризис пневмонии… Однако в период выздоровления у Вулфа начались рецидивы лихорадки и другие тревожные симптомы. В конце августа доктор Руге отвез его в больницу Провиденс в Сиэтле, чтобы сделать рентгеновские снимки легких. Они выявили неразрешенное состояние верхней доли правого легкого, которое рентгенолог и доктор Руге диагностировали как старое туберкулезное поражение, но которое другие врачи считали лишь результатом пневмонии.

«Вулф оставался в больнице Провиденс до 4 сентября, к тому времени его мучили сильные головные боли и моменты легкого безумия. По рекомендации врачей, сменивших доктора Руге, когда Вулф поступил в больницу Провиденс, Мейбл Вулф Уитон, приехавшая в Сиэтл, чтобы быть рядом с Вулфом во время его болезни, отвезла его на поезде в больницу Джона Хопкинса в Балтиморе. Там 12 сентября доктор Уолтер Э. Денди провел исследовательскую операцию на его мозге. Выяснилось, что микробы туберкулеза, попавшие в кровь из старого очага поражения легких Вулфа в результате недавней пневмонии, попали в мозг. Он умер от церебральной инфекции три дня спустя, 15 сентября 1938 года».

«Carolina Magazine», октябрь 1938 года

Нижеследующая подборка – не совсем интервью. Джордж Стоуни написал ее на основе заметок, сделанных во время выступления Вулфа перед студенческой группой в Чапел-Хилле в январе 1937 года (смотрите интервью в «Raleigh News and Observer» от 22 января 1937 года, в этом сборнике), спустя долгое время после этого события. Она была озаглавлена – Юджин возвращается на Пулпит Хилл: Воспоминания «росомахи».

Когда-то я знал мальчика, который ни на одну ночь не выходил из дома без своего экземпляра «Взгляни на дом свой, Ангел». Даже когда он отправлялся в поход, он бережно заворачивал книгу во фланелевый шарф и клал на дно рюкзака. Я сам был почти таким же. С того самого дня, когда учитель английского языка в старших классах читал вслух «Смерть Бена», я держал томик мастера рядом с кроватью и читал понемногу каждый вечер.

Пару лет назад в Хилле была группа энтузиастов Вулфа; мы называли себя «росомахами». Мы искали в городе вещи, на которые он ссылался, брали курсы у профессоров, потому что он случайно упоминал о них, выпытывали истории у каждого, кто когда-либо видел его. Мы не были официальной группой. Каждый разрабатывал свои теории о «литературном развитии» Вулфа, его «тенденциях», его «влияниях» самостоятельно. Мы записывали своих друзей и профессоров – материал для «Взгляни на свой дом». Мы писали о «тысяче лиц, десяти тысячах ртов…» в глупой попытке приблизиться к его стилю. Мы пытались ощутить вкус, запах, видение с его католической точностью и остротой. Мы растягивали свои тщедушные силы до боли в тщетной мумификации его – гиганта, которым он был, всепоглощающего фильтра для ощущений. По крайней мере, один из учеников, одаренный ученый-лингвист и поэт, едва не сломал свою легкую фигуру, пытаясь в реалистичных деталях скопировать привычки нашего мастера в еде, питье и блуде.

Потом Юджин вернулся в Пулпит-Хилл. Огромный, дряблый, заикающийся, тоскующий по дому, все еще мальчик в тридцать шесть лет, его теплые карие глаза молили о прощении, а тяжелые губы, заикаясь, твердили о том, как хорошо, что он вернулся. Я встретил его первым у библиотеки. Он протиснулся плечом в узкую дверь машины и укутал мою руку в свою мягкую, потную лапу, как в одеяло. Сердце заколотилось в горле, забивая каждое слово в этой сто раз отрепетированной фразе приветствия. Затем Вулф встал рядом с «Коротышкой» Дином Спруиллом, и я рассмеялся. Этот бесформенный гигант с огромной челюстью, чья одежда и плоть свисали в бесформенном уродстве, чей мясистый рот был открыт, чтобы издать шипящее, высокопарное приветствие, стоял вровень с подтянутой карликовой фигурой Дина, с его обтянутым кожей лицом и узкими немигающими глазами. Какой мастер гротеска мог придумать такое сочетание!

Вулф посмотрел на меня, потом вниз, на фут или больше, туда, где начиналась макушка волос «Коротышки», и тоже рассмеялся. Я забыл о своем заготовленном приветствии. (И сейчас не могу его вспомнить, кроме того, что в нем говорилось что-то о «мастере-строителе мира-души»). Вместо этого я сказал, что надеюсь, что он позволит нам, мальчишкам, как-нибудь встретиться с ним для беседы.

«Да, – заикаясь от нетерпения, произнес он. – Конечно, я бы хотел. Мистер Филлипс Рассел попросил меня с-с-сказать кое-что его классу по письму сегодня утром. А-а-а, черт возьми, я не знаю, что я могу им сказать. Я