Ирина Ободовская - Вокруг Пушкина

В этих письмах она просит в который уже раз о бумаге для мужа и настойчиво заверяет брата, что у него пока нет денег для оплаты. Просьбы ее о деньгах всегда удивительно деликатны, особенно, когда это касается ее лично, а ведь по существу она имела полное право наравне с другими члена­ми семьи на причитающуюся ей долю доходов с гончаровских предприятий.

Четырнадцать писем Натальи Николаевны Пушкиной написаны на протяжении четырех лет, и это обстоятельст­во является немаловажным. Мы читаем эти письма и как будто впервые знакомимся с женой поэта, о которой знали так мало! Ее доброта, душевность, глубокая материнская лю­бовь к детям, сердечное отношение к Пушкину, деликат­ность, деловитость и практичность во всех случаях, когда того требовала жизнь,— совершенно по-новому освещают облик Натальи Николаевны. Она становится нам ближе и понятнее, и по-иному звучат для нас проникновенные слова пушкинского признания: «...а душу твою люблю я еще более твоего лица».

«Опубликованные письма жены Пушкина к брату вызва­ли большой интерес почитателей поэта,— писал профессор Б. С. Мейлах. — Понятно и естественно стремление некото­рых исследователей решительно порвать с привычными представлениями о ней как о великосветской даме, думав­шей только о балах и своих успехах. Новые материалы серь­езно поколебали подобные представления».

Ни в одном из этих писем нет даже и намека на то, что жену поэта интересовали только балы и театры. Вполне ес­тественно, что ей, молодой и красивой женщине, нрави­лось поклонение мужчин, хотелось бывать в обществе, в те­атре, кто может упрекнуть ее в этом? Не надо забывать и то, что самому Пушкину, гордившемуся красотою своей жены, нравилось вывозить ее в свет.

Общеизвестно, что некоторые современники, если и не считали Наталью Николаевну виновной в гибели поэта, то упрекали ее в кокетстве и легкомыслии. Она была молода — это верно, и требовать от женщины 22—24 лет рассудитель­ности женщины средних лет было бы странно. Она, вероят­но, делала промахи и ошибки по молодости лет, особенно в первые годы, по неопытности и доверчивости не всегда ви­дела подлость людей, ее окружавших.

Положение Пушкина в дворцовых кругах и светском об­ществе было трудное. Великий поэт, гордость России, он вынужден был в силу многих обстоятельств вращаться в этом обществе. Но самолюбие его постоянно страдало. За­висть, злоба и недоброжелательство окружали Пушкиных, и каждый неловкий шаг молодой жены давал повод к пересу­дам и сплетням. Вот этого и боялся Пушкин и этим вызваны его советы и предостережения жене, которые мы неодно­кратно встречаем в его письмах к ней.

Большую роль в отрицательной оценке образа Н. Н. Пушкиной сыграло известное письмо П. А. Вяземского к ве­ликому князю Михаилу Павловичу, которое Щеголев счита­ет «единственным свидетельством, несущим осуждение по­ведению Натальи Николаевны».

Стремясь отвести подозрение в политической подопле­ке дуэли, Вяземский старается доказать, что невинная в сущ­ности жена проявила непростительные легкомыслие и ветреность, относясь снисходительно к навязчивым ухажива­ниям молодого офицера. Ревность мужа, желание ото­мстить за нанесенную обиду — вот якобы основные мотивы вызова Пушкиным Дантеса на дуэль. «Какой он был поли­тический деятель! — восклицает Вяземский. — Он прежде всего был поэт, и только поэт».

Описывая подробно последние дни жизни и смерть поэ­та, Вяземский говорит о мерах, принятых правительством, опасавшимся общественных выступлений в связи с убийством Пушкина. Присутствие большого количества жандармов в квартире поэта в день, предшествовавший выносу гро­ба в церковь, возмутило и обеспокоило Вяземского. «...Но чего могли опасаться с нашей стороны? — пишет он. — Ка­кие намерения, какие задние мысли могли предполагать в нас, если не считать нас безумцами или негодяями? Не было той нелепости, которая не была бы нам приписана. Разуме­ется, и меня не пощадили; и я даже думаю, что мне оказали честь, отведя мне первое место». Стремление во что бы то ни стало отвести от себя подозрение в оппозиционных на­строениях — вот те мотивы, которые руководили Вязем­ским, когда он писал это письмо.

Другим документом, который иногда приводили в этом случае, были письма Дантеса к Геккерну, в которых он го­ворит, что Наталья Николаевна якобы любит его. Письмам этим вряд ли можно доверять. Обнаружены они были в бу­магах Дантеса после его смерти. Здесь не место подробно рассматривать эти письма, скажем только, что неискрен­ность их, нарочитость бросаются в глаза с первого взгляда.

Так, в письме от 20 января 1836 года Дантес говорит Геккерну о своей любви к Пушкиной как о чем-то новом, Геккерну якобы совершенно неизвестном. Не называя по имени женщину, в которую он влюбился, Дантес просит его «быть снисходительным к его новой страсти». Уже одно это определение — «новая страсть» говорит о несерьезности чувств красавца кавалергарда, которому великосветское об­щество приписывало необыкновенную, возвышенную лю­бовь.

Все это вызывает недоумение, так как Дантес начал уха­живать за женой поэта гораздо раньше, еще в 1835 году, и Геккерн это знал. Подтверждением тому является и черно­вик письма Пушкина к Геккерну, в котором он говорит о «двухлетнем постоянстве» ухаживаний Дантеса (17—21 но­ября 1836 г.).

Можно предположить, что письма были написаны Дан­тесом много позднее и оставлены им среди бумаг для «оправдания» перед потомством... А по свидетельствам со­временников, Дантес придавал этому большое значение.

Некоторые пушкинисты поводом к дуэли считают свида­ние Н. Н. Пушкиной с Дантесом у Идалии Полетики(родственница Н.Н.Пушкиной, была дружна с Дантесом и всячески поощряла его ухаживания), яко­бы состоявшееся 22 января 1837 года, о чем, как предполага­ли, Пушкин узнал из анонимных писем. По одной версии, Наталья Николаевна поехала к Полетике, не зная, что встретит там Дантеса; по другой — она получила от него пи­сьмо, в котором он умолял ее приехать и переговорить о важных вопросах, заверяя «честью», что обращается к ней только как к сестре жены. Однако когда они встретились, он снова стал говорить ей о своей любви, и Наталья Нико­лаевна немедленно уехала.

Но о самом факте свидания достоверными сведениями пушкиноведение пока не располагает, а последние исследо­вания показывают, что свидетельства современников в этом отношении следует подвергнуть очень большим сомне­ниям. Нет также и анонимных писем, якобы полученных Пушкиным.

Здесь мы не касаемся преддуэльных событий, так как, по-видимому, в свете новых материалов этот вопрос требует дополнительных исследований и новой интерпретации некоторых сторон этих событий.