Нижинский. Великий русский Гений. Книга I - Элина Фаритовна Гареева
Документы из личного дела воспитанника Императорского Санкт-Петербургского Театрального Училища Вацлава Нижинского (РГИА, Фонд 498, Опись 1, дело 4903). Копии из личного архива автора. Публикуются впервые
* * *
Его Высокородию, инспектору Императорского С. Петербургского Театрального Училища (Писнячевскому)
От воспитателя при воспитанниках Училища, Евгения Орлова
Рапорт
Возвращаясь 19-го сентября сего 1901 года с репетиции балета «Корсар», я заметил, что воспитанники, сидевшие в 1-ой карете, обращают на себя внимание проходящих. Оказалось, что воспитанник Нижинский кидался бумажками, в чём он и признался. Двое других воспитанников, Розай и Лукьянов тоже сознались, что они занимаются этим, хотя и говорят, что на этот раз этого они не делали. Донося о таком неприличном поведении вышеупомянутых воспитанников на улице Вашему Высокородию, имею честь присовокупить, что эти три воспитанника, в особенности Лукьянов и Нижинский, вообще дурно ведут себя и не раз были замечены в разных шалостях.
Воспитатель Е. Орлов 20 сентября 1901 года
* * *
Его Превосходительству в Должности Директора Императорских Театров (Теляковскому)
От Инспектора Училища Статского Советника Писнячевского
Рапорт
Прилагая при сём рапорт воспитателя Орлова, испрашиваю разрешения Вашего Превосходительства применить к воспитанникам, поименованным в рапорте, меру наказания, изложенную в § 33 пункт 10, а именно лишить интерната: Нижинского и Лукьянова на 3 месяца и Розая на 1 месяц.
Инспектор Училища Писнячевский (??) сентября 1901 года
* * *
Вацлав чуть не сошел с ума, когда узнал о наказании, он плакал и кричал от несправедливости. Это был четверг — день посетителей и мать ждала его. «Делайте со мной что угодно, но только не это! Это убьёт мою мать! Наказывайте меня, а не её! Бейте меня! Морите меня голодом, но не её!». Когда Вацлав понял, что изменить ничего нельзя и какое горе он причинил своей матери, он на мгновение застыл в страхе, а затем одним прыжком оказался на подоконнике окна, которое находилось на высоте третьего этажа над мостовой Театральной улицы. Только несколько человек сумели остановить его.
Не менее двадцати пяти человек, учеников и их родителей, стали свидетелями чудовищной сцены, которая разыгралась немного спустя в комнате для посещений. Госпожа Нижинская была уведомлена о том, что она может увидеться с сыном. Она сильно нервничала и была вся напряжена от гнева, её глаза метались в поисках Вацлава. Внезапно она увидела его, и он, поймав её взгляд, застыл неподвижно, как статуя, на долю секунды прежде, чем подбежал и остановился перед ней, не говоря ни слова, в то время, как она быстро говорила тихим и страстным голосом. Неожиданно на глазах у всех она начала бить его по лицу, снова и снова, то с одной, то с другой стороны, пока его лицо не стало багровым от этих ударов. Вацлав стоял, пока ярость матери не выплеснулась, а затем встал перед ней на колени, плача и целуя её руки, совершенно не замечая зевак, и просил прощения со всей болью 12-летнего мальчика, который не смог соответствовать идеалу единственного человека в мире, которого он любил больше жизни.
О принятом Директором решении матери сообщил инспектор Писнячевский, который добавил: «Прежде чем Вацлав Нижинский может быть допущен обратно в классы, он должен быть сурово наказан дома. Я приказываю применить к нему телесное наказание». По описанию Брониславы, так как мать сама никогда не наказывала Вацлава, для приведения приговора в исполнение (наказание розгами) она пригласила дворника. «Мама, Вацлав и дворник прошли в гостиную и закрыли дверь. Мама потом рассказала мне, что Вацлав мужественно перенес наказание». Но это неправда, в Дневнике Вацлав написал, что именно мать сама высекла его.
После прилюдной унизительной экзекуции и телесном наказании — унижения Вацлава не закончились. Ему было приказано вернуть форму, книги и все другие предметы, предоставленные школой. Мать была в отчаянии. Теперь ей предстояло одеть Вацлава с ног до головы. С тех пор, как Вацлав стал жить в интернате, отец постоянно урезал деньги, которые присылал каждый месяц, а последние месяцы вообще ничего не присылал. Мать зарабатывала немного денег преподаванием, но их не хватило бы, чтобы прокормить лишний рот, да ещё и растущего мальчика. Она не знала, где ей найти достаточно денег, чтобы обмундировать Вацлава и накормить его. (Этот голодный рот, слово в слово, в своих воспоминаниях упоминают Бронислава и Ромола. Видимо, по мнению Элеоноры, именно голодный рот Вацлава в их семье и был лишним. Скорее всего, Вацлава в семье попрекали этой ситуацией, потому что в Дневнике, спустя много лет, он написал: «Моя мать нанимала комнаты, и таким образом мы могли питаться. Я питался много, ибо был всегда голоден. Я ел как большой, хотя мне было 12 лет».)
Элеонора заставила себя снова пойти в кабинет к инспектору Писнячевскому и объяснить ему свое тяжёлое положение. Она умоляла разрешить Вацлаву хотя бы носить школьную форму и дать ему учебники, тетради и танцевальные туфли. Писнячевский пообещал выполнить просьбу матери, но когда Вацлав пришёл в Училище, прежде, чем его пустили в класс, ему приказали вернуть его собственную форму: красивый пиджак с двумя лирами на бархатном воротнике, фуражку с серебряной лирой, зимнее пальто с каракулевым воротником, даже бельё, носки и туфли. Взамен ему выдали другую форму. Но какую! Поношенную, мятую, старую, рваную и дырявую. Все старания матери починить, погладить и хоть как-то привести в порядок эту одежду были напрасны. Бронислава была потрясена, когда увидела одетого в обноски брата.
Вацлав был смущён, но казалось, что он и хочет выглядеть бродягой. Его волосы были растрёпаны, а одежда была надета небрежно, чтобы выглядеть ещё в худшем виде. Вацлав хотел, чтобы виновные мальчики вместо того, чтобы называть его своим героем, чувствовали бы свою вину за то, что поставили его в такое унизительное положение. А разгуливая по улицам Петербурга в старой изношенной школьной форме и приходя в таком же виде на репетиции спектаклей в Мариинский театр, Вацлав надеялся поставить в неловкое положение администрацию Императорского Театрального Училища.
Через месяц Вацлаву Нижинскому разрешили вернуться в Училище в качестве пансионера…
Много лет спустя Ромола со слов Вацлава опишет, какой глубокий след в его впечатлительной душе оставил этот
