Николай Крылов - Сталинградский рубеж

Прошло 10 сентября, и мы задним числом узнали, что на этот день гитлеровское командование планировало овладеть Сталинградом. Это был уже четвертый ставший нам известным срок (последний перед ним - 1 сентября).

Враг вновь просчитался. Он мог определить расстояние от своих позиций до каждой сталинградской улицы, имел, вероятно, довольно точные сведения о составе нашей армии, однако все это, как видно, плохо помогало ему учесть силу отпора, который он встретит.

А днем позже (о чем мы в Сталинграде тогда, разумеется, не могли ни знать, ни догадываться) в Ставке Верховного Главнокомандования впервые обсуждался замысел крупнейшей наступательной операции, рассчитанной на окружение и полную ликвидацию подступивших к Волге фашистских армий...

* * *

12 сентября - насколько помню, около полудня - из штаба фронта поступило сообщение, что командующим войсками 62-й армии назначен и сегодня же прибудет к нам генерал-лейтенант В. И. Чуйков, до того - заместитель командарма (еще раньше - командарм) 64-й, а я назначаюсь начальником штаба армии.

Как рассказывал впоследствии и написал в своих воспоминаниях командующий фронтом А. И. Еременко, целесообразность того, чтобы назначить меня начальником штаба, а не оставлять командармом, определялась для Военного совета фронта моим одесским и севастопольским опытом. И Ставка с этими соображениями согласилась.

Что касается моего собственного отношения к этому, то должен признаться, что чего-либо похожего на чувство уязвленного самолюбия не ощутил. До того ли было! А то, что ощутил, могу выразить так: под нелегкую ношу, которую мы делили последнюю неделю с Гуровым, подставлял плечо, чтобы принять на себя главную тяжесть, кто-то еще незнакомый, но наверняка сильный и надежный - другого сюда не послали бы.

Оставлять КП ради встречи нового командующего на пристани я не считал себя вправе. Да и часа, когда он прибудет, мы не знали. На пристань центральной переправы был послан старший лейтенант Семиков. По наведенным справкам, больше никто в штабе армии не знал генерала Чуйкова в лицо.

А Семиков познакомился с ним месяца полтора назад при довольно необычных обстоятельствах. Дело было в степи, еще за Доном. Семиков ехал с поручением в одну из дивизий вблизи разграничительной линии с 64-й армией. К машине направленца привязался барражировавший над степью "мессершмитт". Но вдруг он оставил газик в покое - оказалось, обнаружил в воздухе летящий в одиночку У-2. На глазах у Семикова разыгрался неравный поединок: стремительный "мессер" с пушкой и пулеметами против тихоходного, невооруженного связного самолетика... Маневрируя на бреющем полете, пилот У-2 сумел уклониться от нескольких атак своего преследователя, но, в конце концов, самолет, то ли подбитый, то ли просто не успевший набрать высоту над степным бугром, упал на землю и загорелся. Немецкий летчик, уверенный, должно быть, что покончил и с экипажем, улетел. Семиков, поспешивший к горящему самолету, тоже не очень надеялся найти там кого-либо в живых. Однако пилот и находившийся в самолете пассажир счастливо отделались лишь ушибами. Пассажиром оказался генерал-лейтенант Чуйков, тогда - командующий 64-й армией, вылетавший на рекогносцировку. Семиков отвез его, куда тот приказал.

Вспомнив эту историю, происшедшую еще до моего приезда в 62-ю армию и услышанную от кого-то в штабе, я и поручил именно старшему лейтенанту Александру Семикову встретить командующего у переправы, провести его на Мамаев курган.

День стоял ясный, солнечный, как уже много дней подряд, что было на руку гитлеровцам, предварявшим и поддерживавшим все свои наступательные действия ударами с воздуха. Но утром 12 сентября бомбежек не было. Противник, должно быть, не закончил какие-то перегруппировки или подтягивание резервов и в течение нескольких часов предпринимал атаки лишь на отдельных участках и ограниченными силами. Все эти атаки были отбиты.

Ко второй половине дня враг активизировался в центре - в районе Разгуляевки и во многих других местах. Полковник Андрюсенко радировал, что противник пытается продвинуться в направлении Орловки. С новой силой разгорелись бои на левом фланге - у Купоросного, в пригороде Минина. В тяжелом положении оказалась 244-я дивизия, отражавшая атаки пехоты и танков со стороны Садовой. Оборона одного из ее полков была прорвана, и создалась угроза тылам. Дивизионный командный пункт, расположенный в карьере близ Дар-горы, оказался в боевых порядках батальонов, но полковник Афанасьев разрешения на перенос КП не просил и, прикрыв его разведротой, управлял частями с переднего края.

Над зацарицынской частью города висело по тридцать - сорок бомбардировщиков. Другие, более мелкие группы фашистских самолетов наносили удары по всему нашему фронту. На Мамаевом кургане вперемежку с бомбами рвались снаряды и мины. То и дело приходилось смахивать с лежавшей передо мною карты крупицы земли, осыпавшейся между бревнами перекрытия (бревна были тонковаты и уложены в один ряд - когда мы здесь обосновывались, у саперов и без этого хватало работы).

Напряженность общего положения нарастала. Чуть ли не ежеминутно девушка-связистка протягивала мне телефонную трубку, а то и сразу две. Возникали вопросы, требующие немедленных решений, и, занятый всем этим, я порой просто забывал о том, что вот-вот должен прибыть новый командарм.

В один из таких горячих моментов он и появился (переправившись через Волгу со своей машиной на первом мотопароме, отошедшем от левого берега, едва начало смеркаться).

Откинув плащ-палатку, заменявшую дверь, и слегка нагнувшись, в блиндаж решительно шагнул высокий, бравого вида генерал в полевой форме, с орденами.

- Я - Чуйков, - сказал он, кладя передо мною отпечатанное на машинке предписание и протягивая руку.

У меня шел телефонный разговор, прерывать который было нельзя: связь держалась на волоске. Поэтому, представившись так же коротко: "Я - Крылов" и пожав руку командующего, я снова взялся за трубку.

Конечно, встречать прибывшего командарма полагалось не так. Но Чуйков меня понял. Не выказав ни недовольства, ни удивления, он присел на земляную лавку и стал внимательно вслушиваться в то, что я говорил командиру соединения, оглядывая в то же время мой неказистый блиндаж.

Не успел окончиться этот разговор, как на другом проводе оказался командир дивизии с еще одного трудного участка. Я показал командующему на карте, с кем говорю, и он молча кивнул, разрешая делать то, что считаю нужным. А я стал говорить по телефону так, чтобы ему была яснее суть дела: что-то из услышанного повторял, как бы переспрашивая, распоряжения излагал немного подробнее, чем обычно. И, видя, как Чуйков впился глазами в мою рабочую карту, помогал ему, водя по ней карандашом.