Джон Херси - Возлюбивший войну

Я не знал ее адреса. Не знал даже ее фамилии. Не знал, где она работала. Я знал одно: ее зовут Дэфни и живет она в Кембридже. Конечно, она с удовольствием повидается со мной.

Глава третья

В ВОЗДУХЕ

11.19-13.37

Наше звено совершило над аэродромом низкий большой круг и построилось клином, причем в его вершине оказался наш самолет, а сзади слева и справа машины Стеббинса "Красивее Дины" и "Невозвратимый VI" Шумана. Они взлетели позже и нагнали нас за счет более крутых разворотов по кругу. Во время набора высоты в мои обязанности входило следить по различным приборам за температурой и давлением и наблюдать за соседними самолетами, чтобы избежать столкновения; за оборотами двигателей и наддувом следил Мерроу. На набор высоты и на построение нам полагалось около часа. К тому времени, как мы сделали круг над аэродромом, "Красивее Дины" пристроилась к нам футов в пятидесяти позади слева и ниже, а "Невозвратимый VI" занял место с моей стороны, тоже футах в пятидесяти, но выше. Мы принялись за обычные дела, связанные с длительным подъемом по триста футов в минуту; начинался первый долгий отрезок нашего пути на северо-восток, над загадочными, покрытыми дымкой испарений болотистыми топями Кембриджшира с мягкими белыми полосами утреннего тумана и над низинами, засеянными пшеницей, колыхавшейся под западным ветерком, подобно маленьким золотистым морям. Я видел темные поля сахарной свеклы и клубники, широкие дамбы, воздвигнутые голландскими мелиораторами, горные гряды и отброшенные ими тени на равнинах, реки Уз и Кем, о которых я думал, как о моих и Дэфни реках; видел знакомый по многим полетам ориентир - высокую, футов в сто дамбу, самую прямую линию во всей Англии, расположенную, по моим подсчетам, милях в тридцати от Ирита, в направлении на Даунэм-Маркет. С этим влажно-зеленым пейзажем у меня были связаны глубокие переживания. Я то расставался с ним, отправляясь навстречу опасности, то возвращался к нему невредимый; он означал то разлуку с Дэфни, без надежды увидеть ее, то новую встречу, когда я приходил к ней обессиленный и усталый, но довольный тем, что ради нее остался жив.

Сбор нашей группы был назначен в районе ненаправленного приводного маяка номер два. Я настроился на короткие волны в ожидании позывного сигнала "Крокет ред", который должен был подать полковник Бинз со своего бомбардировщика "Ангельская поступь", и осматривал небо в поисках других самолетов авиагруппы. Мерроу выглядел необычно мрачным и притихшим и ограничивался короткими, отрывистыми вопросами.

- Кто-нибудь видел сигнальные ракеты?

В затянутом облаками небе было тесно от "летающих крепостей". Мы старались не прозевать сигнальные ракеты с "Ангельской поступи" и других самолетов, но ничего, кроме хаоса, не видели.

- Боумен, ты что-нибудь слышишь?

- Пока нет.

Что-то в голосе Мерроу привлекло мое внимание. Я быстро взглянул на Базза и уже собирался спросить, как он себя чувствует, но вовремя остановился: мне не хотелось предоставить ненавистному человеку удовольствие высмеять мою заботливость, да у меня тогда не было и желания компрометировать Мерроу перед экипажем. Однако в голосе Базза определенно слышались какая-то странная неуверенность, какая-то отрешенность и вместе с тем какое-то напряжение.

Как он, этот голос, был не похож на тот, каким Мерроу в прежние дни бросал экипажу свои команды и приказы! Тогда Базз буквально бурлил и, как мне казалось, был безгранично влюблен в жизнь. Припоминаю, как в те дни он свертывался клубком на одной из кушеток в гостиной рядом с нашей столовой, чтобы немного вздремнуть после ленча, глубоко вздыхал и, сославшись на Китса, с напыщенным видом изрекал: "Искусство жить в том, чтобы вечно радоваться жизни". Но Дэфни помогла мне разглядеть, что любил он вовсе не то, что называется жизнью, а нечто совсем иное. Ясно представляю, как он, прежде чем свернуться на кушетке, стоит на другой день после рейда перед доской объявлений у офицерской столовой и жадно рассматривает снимки первых взрывов, столбы дыма и пыли, хаос разрушения и последующие фотографии - скелеты зданий, оспины, оставленные нашими бомбами. Прищурив глаза и выставив подбородок, он мог стоять так очень долго; мрачное лицо... В это утро, после того, что Дэфни рассказала мне накануне, я знал, что не ужас и не сожаление выражало лицо Базза, а скорее гримасу человека, который хлебнул большой глоток крепкого вина и чувствует, как горит горло и как блаженство постепенно наполняет грудь - с той лишь разницей, что Мерроу мог сколько угодно смаковать это ощущение.

Потом я вспомнил случай, когда Базз при встрече с вражескими истребителями впервые испустил боевой клич - в последующих рейдах он превратился в долгий, пронзительный, леденящий душу крик, и я возненавидел его больше, чем всю нашу работу. Раз уж я заговорил об этом, добавлю, что впервые мы услышали клич Мерроу почти в самом начале нашего срока службы в Англии, тринадцатого мая, во время рейда на Моль - нашего пятого боевого вылета, но я не обратил на него особого внимания, потому что в тот день небрежно надел носки и едва не отморозил ноги. И тем не менее отчетливо помню, что произошло это после того, как Хендаун сообщил о начинающейся атаке немецких истребителей с направления, соответствующего одиннадцати часам, и мы с Баззом увидели, как вражеские самолеты равернулись и начали сближаться с нами, как они оказались в зоне досягаемости нашего огня и "Тело" затрепетало, когда заработали наши пулеметы; вот тут-то раздался протяжный вой Мерроу: "О-о-о-о!" - яростный и упоенный; он не замечал ничего вокруг, как мальчишка, нырнувший в первую воздушную яму на американских горках.

Мы пролетели сквозь небольшое облако, и должен признать, что если на этот раз в голосе Мерроу и слышались нотки тревоги, то самолетом он управлял, как всегда, с уверенностью и хваткой настоящего мастера. Я испытывал ужас, когда нам в процессе сбора приходилось лететь в строю сквозь облачность; Мерроу же считал такой полет простой забавой. Горизонт не виден, никаких ориентиров, ведомые прижимаются к вашей машине, да так, что, того и гляди, отхватят ей хвост; в небе во всех направлениях, словно сумасшедшие, сновали самолеты, отбившиеся от своих частей. Ну, а Мерроу, конечно, вел машину, прямо на маяк номер два; он и не думал уклоняться от какого-то пустякового облака, и мы прошли сквозь него. Слава Богу, оно оказалось небольшим.

Мерроу продолжал приставать к Хеверстроу с расспросами о нашем местоположении. Базз часто сам следил за показаниями радиокомпаса, прослушивая пеленги маяков, но в то же время требовал от Клинта, чтобы тот в любой момент мог ответить, где мы находимся. В конце концов Хеверстроу не выдержал и оборвал Базза, чего никогда не позволял себе раньше. "Если вы хотите, чтобы я следил за пеленгами, черт бы вас побрал, - заявил он, - оставьте в покое ручку настройки!"