Вячеслав Тимофеев - На незримом посту - Записки военного разведчика

Опять у своих

На станции Бугульма под парами стояли два бронепоезда и небольшой воинский эшелон.

Я поспешил в город, чтобы повидаться с ревкомовцами и доложить обстановку: ведь Бугульма, находясь в глубоком тылу, была связана с Симбирском тонкой ниточкой - Волго-Бугульминской железной дорогой, которую белогвардейцы в любую минуту могли перерезать.

В ревштабе я узнал, что все его члены находятся на городском собрании.

Зал кинотеатра набит до отказа. Сквозь махорочный дым еле виден накрытый кумачом стол. За столом - члены уездного ревкома: Петровская, Просвиркин, двое в военной форме, матрос и трое в гражданском.

Стоявший у стола президиума интеллигентного вида мужчина в очках и с маленькой бородкой закончил свою речь призывом обсудить вопрос о замене выборных командиров назначенными сверху.

Ему громко аплодировали.

Затем выступил смуглолицый, с рябинками на загорелом лице моряк. Матросская форма ладно сидела на нем. На плечевом ремне маузер в деревянной кобуре, за поясом наган, сбоку две гранаты, на груди крест-накрест пулеметные ленты.

- Наш бронепоезд "Свобода или смерть!" вооружен морскими пушками и станковыми пулеметами. Нас триста, но этого достаточно, чтобы здесь, под Бугульмой, преградить белым гадам путь. Порох наших пушек нюхали солдаты кайзера на Западном фронте и националисты Украины...

Глаза матроса горели, когда он рассказывал, как голодные рабочие подмосковного городка Коломна в короткий срок отремонтировали израненный бронепоезд.

- Кто это? - спросил я соседа.

- Не знаешь командира бронепоезда Андрея Полупанова? - удивился паренек.

Я действительно не знал этого человека, о котором уже тогда ходили легенды.

- Слово предоставляется командиру красноармейского отряда товарищу Волкову! - объявил Просвиркин.

К столу президиума подошел низкорослый веснушчатый человек в поношенной гимнастерке. Не по-военному расставил ноги, откашлялся, ладонью провел по непокорным рыжим волосам.

- Товарищи! Я из Петрограда, рабочий. Мне посчастливилось быть на Втором съезде Советов. Когда Ильич появился на трибуне, все поднялись, от взрыва рукоплесканий и радостных возгласов дрожали стены Смольного. Владимир Ильич говорил о том, что государство сильно только тогда, когда массы все знают, обо всем могут судить и идут на все сознательно. Надо рассказать, объяснить людям, за что мы боремся, и народ пойдет за нами, за правдой!

Волков смахнул со лба капли пота и не спеша отошел от стола.

Затем выступил командир бронепоезда "Ленин" Сигизмунд Гулинский. Он рассказал о революционных событиях в октябре семнадцатого года в Минске, о том, как его бронепоезд громил мятежные войска генерала Корнилова...

- Теперь наш бронепоезд стоит на боевой вахте Бугульминского фронта. Мы не пожалеем своих жизней, но отстоим Советскую власть! Враг разобьет себе голову о стальную броню ленинской крепости!

Еще не умолкли аплодисменты, которыми зал наградил Гулинского, как у стола президиума выросла фигура широкоплечего человека, одетого во все кожаное.

- Товарищи! Братья по борьбе! - раздался его громовой голос. Он сделал длинную паузу и, глядя поверх голов присутствующих, продолжал: - Я командир отряда анархистов "Черные орлята". Не так давно мы слышали полные ненависти к презренной буржуазии слова: "Долой империалистическую войну! Да здравствуют полковые комитеты! Долой золотопогонников! Да здравствуют выборные командиры!" Мы радовались историческому событию. Золотопогонников мы изгнали, для борьбы с контрой матросы и солдаты избрали преданных пролетарской революции командиров. А что нам теперь предлагает этот интеллигент в очках? На сегодняшний день он преподносит чуждый нам лозунг: "Долой выборных командиров!" Так это же, товарищи, чистой воды контра!..

Не выпуская из рук винтовок, железнодорожники, местные дружинники, матросы и красноармейцы зашумели, заспорили. Одни считали, что командиров надо избирать, другие возражали, говорили, что командиров надо назначать сверху. Председатель изо всех сил тряс колокольчиком. Петровская поднялась, что-то хотела сказать, но зал бушевал: никто никого не слушал. В президиуме также вспыхнул спор.

Неизвестно, как долго продолжалась бы эта "дискуссия", если бы не анархист. Он выхватил наган, трижды выстрелил в потолок, и шум внезапно прекратился.

- Революция в смертельной опасности, товарищи! - продолжил он. - Во всех концах России поднялась вражья сила. У нее есть и золото, и оружие. Враг радуется, слушая наши споры о том, устоят ли избранные революционной массой вожаки дружин и отрядов, или вся наша вооруженная братва погибнет от режима, который большевики хотят ввести в Красной Армии. А тогда что? Тогда бери нас голыми руками. Не допустим старорежимных порядков! Долой назначенных командиров и комиссаров! Да здравствует свобода, равенство и братство! Да здравствует анархия и мировая революция! Ура!..

И снова загремели аплодисменты.

Но вот постепенно страсти улеглись, наступила тишина, и Петровская стала говорить спокойно, твердо, уверенно.

- Товарищи, мы, коммунисты, всегда были и будем за сознательную дисциплину, которая удесятеряет наши силы. Победа немыслима без строжайшей дисциплины для всех! Я призываю вас помнить об этом...

Петровская говорила долго. Временами в зале слышались возгласы: "Правильно!", "Дело говорит!" А когда она кончила, зал одобрительно зашумел. Собрание было на стороне большевиков. Это подтвердило и голосование.

Я стал уже пробираться к ревкомовцам, чтобы поговорить с ними, как кто-то тронул меня за плечо. Это был Сахаб. Оказывается, его тоже отозвали из отряда Легаева, и теперь он состоял для особых поручений при Просвиркине и Петровской.

- А это мой друг! - сказал Сахаб, потянув за рукав паренька в тюбетейке. - Садыком его зовут. Может, помнишь, он как-то приходил в эскадрон...

Петровская и Просвиркин о чем-то разговаривали с железнодорожниками, и мне пришлось подождать.

- Голова идет кругом! - сокрушался Просвиркин. - Собрался было в родное село за добровольцами, а тут неувязка: на бронепоездах нет хлеба.

- Железнодорожники ведь обещали раздобыть хлеб для матросов, - сказала Петровская.

Зал опустел. Мы присели на скамью, и я рассказал им о положении в Самаре, о том, что видел и слышал во вражеском тылу.

Катя вздохнула:

- Обстановка не в нашу пользу. Нужно сколачивать новые отряды бойцов. Видимо, пора готовить надежных людей для связи с губкомом, если не удастся удержать Бугульму...

В тот же вечер я уехал в Симбирск, чтобы доложить обо всем Семенову.

* * *

Над Симбирском уже спускались сумерки, когда я вошел в дом контрразведки и поднялся по знакомой деревянной лестнице.