Людмила Жукова - Выбираю таран

Летал я опять к границе на дежурство. Ох и зол я на тех, кто стоит по ту сторону! Из-за них, фашистов, мы не вместе. Из-за них, проклятых, в тревоге и разлуке не мы одни — много людей.

От войны защищая тебя, нашего сына или дочь, которые будут, нашу землю родную, стараюсь я летать лучше.

Будь спокойна, будь счастлива, моя хорошая».

Это письмо перечитывала Катя в тот день, 21 июня 1941 года, еще не зная, что ждет ее и всю нашу страну завтра, и писала ответ — туда, на границу, в маленький городок Высоко-Мазовец (Высоке Мазовецке — по-польски.

Они писали друг другу каждый день. Кате это было легко — времени много, только когда родилась дочь и начались бессонные ночи, письма ее стали не такими длинными. А Дмитрий мог сесть за письмо только в короткие минуты отдыха — после дежурных полетов, после занятий учебной стрельбой с молодыми летчиками своего звена, после осмотра новых «мигов», присланных весной в их часть. А еще он, любящий ремесло — ведь и трактористом в колхозе был, и слесарил до самой армии, — вместе с техниками у машин возился, помогал устранять неполадки.

«Мои дорогие! Докладываю вам с посадочной площадки на самой границе: по ночам на той стороне приглушенно шумят моторы, часто посверкивают фары. Что-то мерзкое затевают фашисты. Подлые, подлые звери: им нужна война! Как вырвусь в небо, всегда думаю: что я должен сделать, когда будет бой?

Туча надвигается. Увидел бы тебя, доченьку, поцеловал бы — и можно умирать. А думаю не о смерти. О том, как жестоко бить буду фашистское кровожадное зверье…»

Тревожный сигнал боевой тревоги разбудил летчиков в четвертом часу. Едва всходило солнце, небо без облачка, синее-синее…

Они поспешили к самолетам — боевые тревоги были часты в последнее время. По дороге перешучивались, потом, собравшись у машин, ждали команды, пока не услышали в небе тяжкий чужой гул… К их аэродрому с Запада — а там ведь граница! — шли самолеты. Один, два, три, четыре… двадцать семь!

Война! Они, летавшие у границы, лучше всех были подготовлены к ней, и все же… война? Они спрашивали друг друга глазами, надеясь, что это объяснится как-то по-другому.

— По машинам! — раздалась команда.

Не дожидаясь, когда первые бомбы взметнут ввысь дремавшую землю, взмыли в небо острокрылые «миги», дружно ринулись на врага и, увидев, что бомбы сброшены врагом куда попало и он уходит, стали возвращаться. Но среди них не было Дмитрия Кокорева. Кто-то видел, как он погнался за фашистским разведчиком, вертевшимся в стороне от бомбовозов и явно снимавшим и аэродром, и боевые позиции пограничных войск.

Только к вечеру на аэродроме появился Кокорев. Пропыленный, усталый, он добирался на попутных более ста километров.

— Что случилось? Где ты был? Где самолет? Дмитрий козырнул командиру полка майору Полунину и доложил:

— Товарищ командир! При преследовании фашистского разведчика у моего «мига» отказал пулемет. Пришлось пойти на таран. Срезал винтом хвостовое оперение вражеского самолета. Но и мой самолет потерял управление, я сел у села Табенз, на крестьянском поле.

А потом сокрушался: плохо таран провел — свой «миг» загубил!

— Зато сам жив, машину посадил! А фашиста нету! Пусть знают наших! — ободряли друзья.

Сворачивались палатки, укладывались чехлы от самолетов — полк готовился к перелету куда-то на северо-запад.

Несколько коротких минут выдалось у Дмитрия, и он, привалившись спиной к шелестящей березке, перечитывал последнее письмо Кати, но ответить на него удалось лишь с нового места службы:

«Дорогая Катюша! 21-го получил от тебя последнее письмо, и ответа дать не пришлось… Когда я слушаю последние известия по радио, у меня от злости дрожат все мускулы и слезы капают из глаз.

Но недолго извергам этим гулять по нашим полям. Нет и не будет вовек силы, которая могла бы победить Красную Армию.

Ты помнишь наш спор о твердости характера? Кто кому должен уступить? И помнишь мои слова: «Я никогда никому не уступлю»? Так и вышло.

А что именно — потом узнаешь… Дело произошло 22 июня на рассвете. Вот об этом и все».

Он понимал, что война — это война, что любой полет может закончиться гибелью и надо приготовить Катю к этой потере, к беде, и дать ей силы перенести ее, если нагрянет. И он дописал сбоку листа — места уже не хватило: «Крошить фашистов буду на мелкие части. Смерть им, нарушившим мир!

Катюша, родная! Как растет доченька? Очень жаль, что мне увидеть ее так и не удалось».

Каждый день нес смерть, рядом гибли товарищи. Ведь юным ребятам, недавно закончившим авиашколу, приходилось выходить на бой с обстрелянными в небе Европы фашистскими асами и каждый раз — в бой неравный: один против семи — десяти врагов. И тогда живым приходилось воевать за павших вчера.

Под Ленинградом, куда перевели их полк, завязались тяжелые бои. Шли и шли к городу самолеты со свастикой, неся свой смертоносный груз, и наши истребители любой ценой должны были остановить их, не пропустить к Ленинграду. Но наших отважных «ястребков» было во много раз меньше, и боезапас часто кончался в бою, когда недобитых врагов было еще много. И тогда летчики шли на таран.

8 июля 1941 года трем летчикам — Степану Здоровцеву, Михаилу Жукову и Петру Харитонову за таран было присвоено звание Героя Советского Союза, первым в Великой Отечественной войне. Петр Харитонов вскоре вторично таранил врага, но приземлился не в пределах видимости однополчан, и они посчитали, что он погиб. Ленинградское радио передало уже эту печальную весть, когда в студии объявился живой и невредимый Харитонов. Приглашенный к микрофону, он обратился к ленинградцам:

— Смысл жизни мы, летчики, видим в смертельной битве с фашизмом, в его истреблении… Когда советские летчики стали таранить фашистских стервятников, гитлеровский обер-брехун Геббельс заявил по радио, что таран — выдумка большевиков, что тарана как рассчитанного, продуманного метода воздушного боя не существует. Что же ответить Геббельсу?! «Рожденный ползать летать не может!» Но если бы Геббельсу удалось подняться в небо, он бы узнал, что такое советский таран, как это успели узнать на своей шкуре сотни фашистских летчиков. Мне самому довелось дважды таранить врага. Надо будет, пойду на третий…

На подступах к Ленинграду было совершено около 40 таранов. 10 июля сообщалось о двух таранах, совершенных в одном бою Николаем Терехиным — он сбил двух «хейнкелей» с полной бомбовой загрузкой!

Но шли и шли к Ленинграду машины со свастикой…

У Дмитрия Кокорева к началу октября было 100 боевых вылетов, пять сбитых самолетов. Он был награжден орденом Красного Знамени.