Ирина Ободовская - Вокруг Пушкина

«...До сих пор у меня нет его (Сергея Николаевича) адреса и я не знаю, как пе­реслать ему письмо Ав. Ив. Позволив себе распечатать по­слание, чтобы узнать московские новости, так как у этого господина всегда имеется куча новостей, я там между про­чим узнал, что знаменитый отпрыск с госпожой своей ма­терью обосновался в имении Ильицино» (одно из поместий Гончаровых).

Зная, что Мюнтеля нет на Заводе, Иван Николаевич пи­шет о нем совсем в других тонах.

На основании этого письма можно было предположить, что Август Иванович Мюнтель был незаконным сыном Афанасия Николаевича, вероятно, от гувернантки-немки. Это предположение полностью подтвердилось. В Музее А. С. Пушкина в Москве имеется копия с портрета неизвест­ного лица. На обороте этого небольшого акварельного портрета надпись: «Дедушки Дмитрия Николаевича дядька немец Август Иванович». На нем изображен щегольски оде­тый молодой человек, очень похожий на Афанасия Никола­евича. Но кто он такой, до сих пор не было известно. Обна­руженные нами письма Гончаровых помогли атрибутировать портрет.

Очевидно, Август Иванович воспитывался вместе с брать­ями и сестрами Гончаровыми (отсюда их хорошее знание не­мецкого языка). Становится понятным и его положение в се­мье: не будучи юридически признанным сыном А. Н. Гончаро­ва, он, по-видимому, своим отцом был поставлен в такие усло­вия, что семья вынуждена была считаться с его фактическим родством. И не случайно в одном из писем Александра Николаевна иронически прибавляет дворянскую частицу «von» к его фамилии. Но если старшие члены семьи ведут себя по от­ношению к Августу Ивановичу сдержанно и любезно, то этого нельзя сказать о сестрах. Они постоянно над ним смеются. Наталья Николаевна его, несомненно, не любит, называет мерзким, пошлым дураком и охотно принимает участие «по старой привычке Августа дурачить» в шутках своих сестер.

Письма Натальи Николаевны за 1835—1836 годы свиде­тельствуют о значительном ухудшении денежных дел. На­дежды Пушкина на получение крупной суммы за «Пугачева» не оправдались, и все, что было выручено, пошло на покры­тие неотложной части долгов. Взяв на себя управление от­цовским имением, он к тому же должен был погашать задол­женность по этому имению, а также выплачивать родите­лям, брату и сестре их долю доходов. Лев Сергеевич (брат поэта) без­рассудно сорил деньгами, и Пушкину приходилось покры­вать и его долги. Н. И. Павлищев, муж Ольги Сергеевны, также требовал увеличения выплаты ей содержания. В кон­це концов Пушкин вынужден был отказаться от своей доли доходов в пользу сестры. И, наконец, семья самого поэта увеличилась — у Натальи Николаевны родились уже трое де­тей. Будучи связан службой в Петербурге, он не мог занима­ться чисто литературным трудом, который приносил ему необходимые средства на содержание семьи. К 1835 году у Пушкина было 60 тысяч долгу.

Все эти причины снова привели его к мысли уехать на 3—4 года в деревню, где бы он мог без помех заниматься твор­ческой работой.

14 июля 1835 года Пушкин писал Наталье Ивановне:

«... Мы живем теперь на даче, на Черной речке, а отселе думаем ехать в деревню и даже на несколько лет: того требу­ют обстоятельства». Очевидно, это решение об отъезде в деревню было принято и мужем и женой совместно. В своих воспоминаниях о последних днях жизни Пушкина его секун­дант К. К. Данзас (лицейский товарищ) писал, что Наталья Николаевна предла­гала мужу уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга. И не нежелание жены, как писала об этом сестра поэта, а бо­лее важные причины принудили Пушкина отказаться от этого намерения.

Памятуя о своей первой неудачной попытке получить от­ставку, Пушкин решил просить отпуск на несколько лет. Од­нако и на это последовал отказ Николая I. Поэту было пред­ложено 10 ООО рублей и отпуск на 6 месяцев. Пушкин, конеч­но, не мог принять этих денег. Отказавшись от них, он по­просил у казначейства займа в 30 ООО рублей с удержанием их в течение соответствующего периода из его жалованья. На это последовало «высочайшее» согласие. Таким обра­зом, Пушкин связал себя на несколько лет службой в столице. Теперь поэту надо было доставать деньги на покрытие второй половины его долгов. Взяв отпуск на 4 месяца, он уезжает в Михайловское работать.

Ухудшились также и дела семьи Гончаровых. Дед Афанасий Николаевич, не желая заниматься управлением полот­няных и бумажных фабрик, еще в 1804 году сдал их в аренду калужскому купцу Усачеву. Но через 15 лет Усачев стал неак­куратно выплачивать договоренную сумму и вскоре оказал­ся должным Гончарову свыше 100 тысяч рублей. Переза­ключив договор на аренду только бумажных фабрик, Афана­сий Николаевич включил в него и долг Усачева, а также взял у него в счет долга паровую машину, поставленную Уса­чевым на гончаровской бумажной фабрике. Но и по новому арендному договору Усачев платил неаккуратно, и Гончарову пришлось отказаться от заключенного с Усачевым конт­ракта. Однако ловкий делец Усачев не растерялся и, чтобы избавиться от долгов Гончарову, объявил себя банкротом и выдал заемные письма на крупные суммы своему зятю и ти­тулярному советнику Губаренкову. Так начался нескончае­мый судебный процесс, который еще более расстроил де­нежные дела Гончаровых.

Одновременно с этим у Гончаровых была тяжба и с ка­лужским духовенством, на землях которого с разрешения Петра I в свое время были построены полотняные заводы. (Об этом процессе пишет брату Екатерина Николаевна в письме от 4 октября 1835 г.)

Молодой, неопытный в делах и, по-видимому, недоста­точно инициативный, Дмитрий Николаевич, получив «в на­следство» полуторамиллионный долг и все эти бесконеч­ные и дорогостоящие процессы, делал много неправильных шагов. Наталья Ивановна не преминула однажды «подпус­тить шпильку» своему старшему сыну: «Если бы Афанасий Абрамович (прадед, основатель Полотняного Завода) был так любезен и явился бы тебе во сне, чтобы наставить тебя как надо управлять, ты, я полагаю, не был бы этим огорчен».

В письмах сестер мы постоянно встречаем упоминания об этом «проклятом усачевском деле».

Письма Натальи Николаевны за 1835—1836 годы рису­ют нам облик жены поэта с новой, неизвестной стороны. Мы имеем в виду ее участие в издательских делах мужа и в хлопотах по делам Гончаровых, особенно по усачевскому процессу. И в том и в другом случае она проявляла поисти­не удивительные энергию и настойчивость. «Что касается процесса, я сделала все возможное»,— пишет Наталья Ни­колаевна брату 1 октября 1835 года. Пушкина не было в то время в Петербурге, и, вероятно, посоветовавшись с Н. К. Загряжской (тетка Н.И.Гончаровой, пользовалась большим влиянием в свете) и тетушкой Екатериной Ивановной (сестра Н.И.Гончаровой), Наталья Николаевна начинает энергично действовать са­ма. Она снимает копии с нужных документов, посылает их знаменитому петербургскому адвокату Лерху, приглашает его к себе для переговоров, обращается за советом к сена­тору Бутурлину (члену Государственного совета), добивается через Н. К. Загряжскую сви­дания со статс-секретарем Государственного совета Лонгиновым  и даже пытается подать прошение от своего име­ни самому императору! В хлопотах по делу Усачева она не останавливается и перед подкупом нужного чиновника. В этом нет ничего удивительного: без взяток в те времена ничего не делалось. Но надо сказать, однако, что во всех этих гончаровских процессах Наталья Николаевна руко­водствовалась не столько своими интересами (она получа­ла значительно меньше всех остальных), сколько желани­ем помочь семье. Только в 1836 году, когда материальное положение Пушкиных стало катастрофическим, она обра­тилась к Дмитрию Николаевичу с настоятельной просьбой назначить ей ежемесячное содержание, равное тому, что получали сестры.