Илья Фаликов - Борис Рыжий. Дивий Камень

— Дело благое. Но надо предвидеть и некоторые трудности…

— Да уже не предвижу, а вижу — фигура непростая.

В огромной комнате, точнее сказать — в зале, мы сидели с Александром Леонтьевым за небольшим круглым столиком.

— Вы полагаете, Борис равен Лермонтову?

— Почему бы и нет?

Борис Рыжий («Царское Село»):

Александру ЛеонтьевуПоездку в Царское Селоосуществить до боли просто:таксист везёт за девяносто,в салоне тихо и тепло.«…Поедем в Царское Село?..»

«…Куда там, господи прости, —неисполнимое желанье.Какое разочарованьенас с вами ждёт в конце пути…»Я деньги комкаю в горсти.

«…Чужую жизнь не повторить,не удержать чужого счастья…»А там, за окнами, ненастье,там продолжает дождик лить.Не едем, надо выходить.

Купить дешёвого вина.Купить и выпить на скамейке,чтоб тени наши, три злодейки,шептались, мучились без сна.Купить, напиться допьяна.

Так разобидеться на всех,на жизнь, на смерть, на всё такое,чтоб только небо золотое,и новый стих, и старый грех…Как боль звенит, как льётся смех!

И хорошо, что никудамы не поехали, как мило:где б мы ни пили — нам светилалишь царскосельская звезда.Где б мы ни жили, навсегда!

Это было не первое посвящение другу Александру. Они познакомились в Москве на совещании молодых поэтов в 1994-м. Леонтьев обитал сразу в двух городах: в Питере, где родился, и в Волгограде, куда его отвезли в детстве. Он предпочитал историческую родину — берега Невы. Где и бросил якорь.

Мгновенно сблизились, началась переписка. Борис явился в Питер уже в том же году. Он остановился в маленькой академической гостинице на улице Миллионной, в то время улице Халтурина. Там он пребывал каждый раз, его приезды оформлялись как научные командировки от аспирантуры, не без участия отца, разумеется. В каморке гостиничного номера клубился дым, потреблялись напитки, в основном вино (разное, недорогое) и пиво («Балтика-6», «Портер»), текли пространные речи о поэзии, читались стихи, назывались имена. Бывали в гостях, в компаниях собратьев читали стихи по кругу, импровизировали: строчку — Борис, строчку — Саша. Накопилась куча стихов-посвящений Бориса, претерпевших разные редакции. Ходили в Новую Голландию, на Пряжку — к Блоку, на Литераторские мостки, на кладбище Александро-Невской лавры, где лежат Боратынский, Вяземский, Жуковский. Появился в знакомствах первый иностранец — Ханс Боланд, переводчик, жил на канале Грибоедова, много лет преподавал голландский язык в университете, позже — переводил стихи Бориса.

Конечно же все эти годы блистало и имя Мандельштама, чье «Поедем в Царское Село!» напрямую обыгрывается в «Царском Селе» Рыжего.

Тот же Мандельштам — и в «Элегии» 1998 года:

…И вечно неуместный, как ребёнок,самой природы вечный меньшевик,я руку жал писателям, поэтам,пил суррогат в посёлке приисковом,кутил, учился в горном институте,печатал вирши в периодике.Четыре года занимался боксом,а до того ещё четыре года —авиа-моделированием.Лечился. Пил. И заново лечился.

— Ты должен быть авиамоделистом, —мне говорил Сергей Петрович Комов.— Ты должен стать боксёром, — говорилмне чемпион Европы А. Засухин.И приглашал меня в аспирантуруИосиф Абрамович Шапиро.А некто Алексей Арнольдыч Пуринсказал: вы замечательный поэт.

Я жить хочу. Прощайте, самолёты.Висите на гвозде, восьмиунцовки.И крепко-крепко спите под землёй,мои месторождения урана.Стихи, прощайте. Ждёт меня тайга.Два трогательных ангела над драгой.

«Восьмиунцовки», говорю для непосвященных, это такие боксерские перчатки (весом восемь унций).

Рыжий всегда писал многоуровнево, многосоставно — при всей внешней простоте. Здесь мы найдем не только мандельштамовского мохнатого деятеля («Полночь в Москве», 1932):

Где арестованный медведь гуляет —Самой природы вечный меньшевик,

но и отзвук Михаила Кузмина, действительно гениально звучащего:

Венок над головой, открыты губы,Два ангела напрасных за спиной.Не поразит мой слух ни гром, ни трубы,Ни тихий зов куда-то в край иной.

У Рыжего есть стишок «Два ангела» (1996):

…Мне нравятся детские сказки,фонарики, горки, салазки,

значки, золотинки, хлопушки,баранки, конфеты, игрушки.

…больные ангиной недели,чтоб кто-то сидел на постели

и не отпускал мою руку —навеки — на адскую муку.

В принципе, у него не раз встречаются некие «два ангела» («два ангела за чаем», «два ангела — Серега и Андрей»), в данном случае это скорей всего сказано о своих сестрах, а вот этих двух людей — Леонтьева да Пурина — в некоторой степени можно было бы и отнести к его двум питерским ангелам-покровителям, но какой уж там покровитель из Леонтьева — лишь на четыре года старше, ни имени, ни книг, но уже печатался в «Звезде», а в том журнале ведает поэзией как раз Пурин, Алексей Арнольдович. Виртуозный поэт, кстати.

Некоторые подробности этих отношений — в письме Алексея Пурина ко мне (сентябрь 2014-го):

В первый же день мы с Б. Р. повздорили (вероятно, он услышал покровительственные нотки в моем голосе; на следующий день нас помирил Саша <Леонтьев>). С этим смешным событием связан мой стишок, опубликованный позже, кажется, в «Октябре» с инициалами в посвящении, на что Б. Р. все же обиделся и сочинил стих-ние «Почти случайно пьесу Вашу…». <…>

Его бесило (конечно, это я узнал потом — из писем Б. Р. к А. Л<еонтьеву>), что первая подборка была напечатана лишь через год (вообразите!), а вторая тоже тянулась, но так и не была опубликована в «Звезде»: в расширенном виде он отдал ее Ольге Юрьевне (Ермолаевой. — И. Ф.), когда и у нас все решилось в его пользу. Да и альманах «Урби» (наш) его напечатал. <…>

У меня есть некоторое количество его писем. Публиковать их невозможно: они полны нелестных высказываний о третьих лицах. Я читал его письма «третьим лицам», там есть много крайне нелестных высказываний обо мне. <…>