Илья Фаликов - Борис Рыжий. Дивий Камень

Писано 1 сентября 1914. Сегодня как раз 8 сентября 2014, столетний день окончания Галицийской битвы и сороковой день рождения Бориса Рыжего.

Прямым откликом на эти стихи Блока было его высказывание 1996-го:

Положив на плечи автоматы,мимо той, которая рыдала,уходили тихие солдатыпрямо в небо с громкого вокзала.

Развевались лозунги и флаги,тяжело гудели паровозы.Слёзы будут только на бумаге,в небе нету слёз и слова «слёзы».

Сколько нынче в улицах Свердловскаголых тополей, испепелённыхИ летит из каждого киоскапесенка о мальчиках влюблённых.

Потому что нет на свете горя,никого до смерти не убили.Синий вечер, розовое море,белые штаны, автомобили.

А здесь, в Питере, некогда ходил очень молодой, высокий и худой человек в предощущении грядущего:

Мне,чудотворцу всего, что празднично,самому на праздник выйти не с кем.Возьму сейчас и грохнусь навзничьи голову вымозжу каменным Невским!

Кованые рисунки на балконах напоминают лиру — и вообще надо сказать, что в Питере лира на каждом шагу, по слову Ахматовой:

Здесь столько лир повешено на ветки,Но и моей как будто место есть…

Речь о Царском Селе, куда и вела поначалу дорога от этого — первоначально Царскосельского — вокзала. На ступенях Царскосельского вокзала, как после атомной бомбежки, выжжена тень ахматовского — и не только — учителя Иннокентия Анненского, замертво упавшего там перед последним возвращением в Царское Село[6].

Без лиры никуда. Питер — город лир и венков. Аполлон на фасаде Александринки — бог этого города, осеняющий все его существование, в руках у него, как и положено, лира и венок. Но не только.

Каждый русский поэт, когда юн, входит в этот город с особым ощущением. Во времена Блока все знали: это блоковский город. С Есенина, когда он при первой встрече смотрел на Блока, капал пот. У Рыжего было так («Бледный всадник»):

Над Невою огонь горит —бьёт копытами и храпит.О, прощай, сероглазый рай.           Каменный град, прощай!

Мил ты мне, до безумья мил —вряд ли ты бы мне жизнь скостил,но на фоне камней она           так не слишком длинна.

Да и статуи — страшный грех —мне милее людей — от тех,с головой окунувшись в ложь,           уж ничего не ждёшь.

И, чего там греха таить,мне милей по камням ходить —а земля мне внушает страх,           ибо земля есть прах.

Так прощай навсегда, прощай!Ждать и помнить не обещай.Да чего я твержу — дурак —           кто я тебе? Я так.

Пусть деревья страшит огонь.Для камней он — что рыжий конь.Вскакивает на коня и мчит           бледный всадник. В ночи.

Напоминаю, Брюсов был любимым поэтом Бориса Петровича — и вот в стихах сына отзвук брюсовского стиха — его «Конь блед»:

Показался с поворота всадник огнеликий,Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.В воздухе еще дрожали — отголоски, крики,Но мгновенье было — трепет, взоры были — страх!Был у всадника в руках развитый длинный свиток,Огненные буквы возвещали имя: Смерть…Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

Другой размер, другая ритмика, у Рыжего — близкая к Бродскому, но ведь всадник — тот самый, а не плод незатейливой каламбуристики на рифме «медный — бледный» с намеком на пушкинского «Медного всадника». Рыжий начал по-своему осваивать цитадель камня, город, ставший общекультурной школой человека с Урала.

Витебский вокзал смотрит на здание Военно-медицинской академии (клиника военно-морской и общей терапии, а также клиника челюстно-лицевой хирургии), которое недавно Минобороны пыталось отлучить от медицины, но этого, к вящей радости Питера, не произошло, и можно пройтись вдоль академии по улице Введенского канала непосредственно к Фонтанке, где в мутноватой воде различаются вьющиеся длинные водоросли, похожие на русалочьи волосы утопленниц. Под ногами на асфальте крупно оттиснуто белыми типографскими буквами: «Несерьезные знакомства (рисунок сердца) 24 часа», по другую сторону улицы на обшарпанной стене крупно начертано: «ВСЕ МЫ ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ». Согласен.

Военно-медицинская академия сменила (1940) Обуховскую больницу для бедных. Там был морг. Туда привезли писателя Гаршина, когда он простился с собой в лестничном пролете. Туда перенесли бездыханного Анненского с вокзальных ступеней. Туда же привезли из «Англетера» тело Есенина. Так заканчивается завоевание столиц.

Рыжего постоянно сравнивали с Есениным. Но он сам определил дистанцию между народным кумиром и собой:

Там вечером Есенина читали,портвейн глушили, в домино играли.А участковый милиционерснимал фуражку и садился рядоми пил вино, поскольку не был гадом.Восьмидесятый год. СССР.

Тот скверик возле мясокомбинатая помню, и напоминать не надо.Мне через месяц в школу, а покамне нужен свет и воздух. Вечер. Лето.«Купи себе марожнова». Монетав руке моей, во взоре — облака.

«Спасиба». И пошел, не оглянулся.Семнадцать лет прошло, и я вернулся —ни света и ни воздуха. Затоостался скверик. Где же вы, ребята,теперь? На фоне мясокомбинатая поднимаю воротник пальто.

И мыслю я: в году восьмидесятомвы жили хорошо, ругались матом,Есенина ценили и вино.А умерев, вы превратились в тени.В моей душе ещё живёт Есенин,СССР, разруха, домино.

…У русской поэзии есть память об Андре Шенье, павшем на плахе[7]. Молодой Пушкин назвал его Андреем, посвятив обширное стихотворение жертве революции (1825):

Зовут… Постой, постой; день только, день один:           И казней нет, и всем свобода,           И жив великий гражданин           Среди великого народа.Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.Но дружба смертный путь поэта очарует[8].Вот плаха. Он взошел. Он славу именует…           Плачь, муза, плачь!..

Борис Рыжий — не тот тип, он больше напоминает печально-разгульного шотландца — посетителя буйственных заведений Роберта Бёрнса с его веселыми нищими: