Дебора Кертис - Touching From a Distance

Как бы то ни было, между нами ширилась пропасть. Мы никогда не говорили о том, что достать наркотики стало легче с тех пор, как группа обрела популярность, но Йен знал о моем отношении к ним. Я видела его мрачный настрой, знала о передозировке, случившейся еще в школе, и подростковых идеях о смерти. В довершение всего он теперь принимал лекарства, а их точно не следовало мешать с другими веществами. Когда я после концертов заходила в гримерку, случалось, разговор внезапно умолкал, косяки поспешно перебрасывались Тони, а Йен принимал такой вид, будто и не прикасался к ним. Остальные просто не понимали моего неприятия наркотиков. Мне же никогда не приходило в голову рассказать им о прошлом Йена — оглядываясь назад, я понимаю, что слишком ценила, насколько давно его знаю, и не хотела ни с кем этим делиться.

Фестиваль в окрестностях города Ли в конце августа 1979 года был устроен общими усилиями двух музыкальных лейблов, Zoo и Factory. Он должен был стать ярким событием и по меньшей мере положить начало целой фестивальной традиции. Я помнила, что мне было велено не появляться на концертах без других девушек, так что заранее позаботилась о том, чтобы Сью Самнер поехала со мной. День был солнечным и теплым, и я пожалела, что не взяла с собой Натали. Я поделилась этим с Йеном, но он был слишком увлечен обсуждением особенно большой кучи в туалетной кабинке, так что, видимо, не услышал.

Благодаря господину главному констеблю Джеймсу Андертону и полному отсутствию рекламы, все въезды в городок Ли были закрыты на целый день, а полицейских на фестивале, кажется, было больше, чем посетителей. Безрезультатно скатавшись до города за едой, мы наткнулись на дорожное заграждение. Короткий, толстый детина в джинсах жестом приказал мне остановить машину и, показав что-то похожее на проездной билет (рассмотреть не дал), скомандовал нам выйти. Пока три полицейских (двое мужчин и одна женщина) обыскивали нас и «Морис Тревелер», этот толстый дурак издевался над автомобилем, возможно, пытаясь нас спровоцировать. Йен сказал мне, что кое-кто из Factory провозил травку, но, конечно, его машину не остановили. Йен и Бернард отнеслись ко всему с полным хладнокровием.

Название Joy Division всегда было поводом для обсуждения в прессе. Вместо того чтобы выдумать какую-нибудь загадочную историю, ребята отмалчивались. Я была удивлена, что ни у кого из них, даже у Йена, не было заготовлено умного ответа, но они, конечно, просто устали давать разъяснения. Дэйв Маккаллох, когда брал интервью для Sounds, почувствовал, что они будто ведут игру, правила которой известны только им самим. В конце концов они перестали давать интервью, так как пресса фокусировалась главным образом на Йене, а он этого не хотел. Joy Division грозило оказаться в его тени и превратиться для публики в подобие сессионных музыкантов, хотя на самом деле каждый их них был частью целого и они вместе двигались вперед.

Йен все увеличивал пропасть между нами. Он в основном читал Достоевского, Ницше, Жан-Поля Сартра, Германа Гессе и Джеймса Балларда, но принес домой и пару книг о нацисткой Германии. В одной из них, «Фотомонтажах нацистского периода» Джона Хартфилда, были собраны антифашистские плакаты, в которых наглядно показано распространение гитлеровских идей. В другой книге, «Автокатастрофе» Джеймса Балларда, мучения жертв автомобильных аварий рассматривались сквозь призму сексуальности. Меня вдруг поразило, что все свободное время Йен читал и размышлял о человеческих страданиях. Он, понятно, искал вдохновения для своих песен, но в целом его интерес перешел в одержимость душевной и физической болью. Когда я старалась поговорить с ним, меня ждало то же, что и журналистов, — безразличное лицо и ни слова в ответ. Единственным человеком, с которым он разговаривал об этом, был Бернард.

Там, где я жил, были бомбоубежища; одно — прямо за нашим домом. В конце улицы, где мы играли детьми, находился бункер. Все фильмы по телевизору были о войне. Так что, когда мы повзрослели и начали что-то понимать, пробудился вполне понятный интерес... Но говорить об этом было не принято, нужно было обходить эту тему... А я не хотел ничего замалчивать; думаю, так и появилась наша увлеченность... Война закончилась за десяток лет до нашего рождения — не так давно.

Бернард также вспоминает, что Йен любил обсуждать теорию Ницше о расе, которая периодически перевоплощается: сперва были египтяне, потом греки, римляне и — немецкие нацисты. Как бы то ни было, я думаю, одержимость Йена нацисткой униформой была в большей степени связана с его интересом к одежде и истории. С ранних лет и всю жизнь он любил рисовать солдат разных эпох, и привлекала его именно форма, а не сами военные действия,

Мое детство тоже наполнено отголосками войны. Бомбоубежища, сборные дома, ямы, следы чугунных заграждений у дома моей бабушки — мы все их видели. У нас в семье часто разговаривали о Второй мировой. Говорили без лишнего пафоса, в ужас приводили сами события. Для меня прошлое было совсем близко. Мой прадед был евреем; шестеро моих двоюродных дедов воевали, и я часто пересматривала газетные вырезки о них; в День памяти погибших покупала цветок красного мака и смотрела торжественный парад. С Йеном мы прежде обсуждали лишь войну в Северной Ирландии, причем его интересовала не политическая сторона событий, а героическая: его предки были заколоты штыками английских карательных отрядов. У меня не было желания мысленно воссоздавать ужасы войны. Но теперь Йен находился на более высоком интеллектуальном уровне. Раз я не понимаю внезапного интереса к нацизму, объяснять он не собирается. Политика группы, очевидно, вмешалась в наши отношения. Йен начал смотреть на меня с презрением, будто забыв, что я знакома и с другой, «докарьерной» стороной его жизни. Но если раньше он просто игнорировал меня, то теперь начал скверно отзываться обо мне в кругу своей семьи, что было гораздо хуже.

В течение июля и августа гастролей и концертов стало больше, усилилось напряжение и участились припадки Йена. Мне было все труднее общаться с ним: разговоры свелись к тому, какие бутерброды он предпочитает. Хотя его врач менял лекарства, когда считал необходимым, и, по-видимому, выражал недовольство образом жизни Йена, я оказалась отстранена от его проблем. В нем словно копилась обида на меня. Возможно, это лишь мое воображение, но я думаю, что он считал меня ответственной за свое состояние. Я ничего не знала о побочных эффектах его таблеток и уж точно не предполагала такого отрицательного воздействия на психику. Насколько мне было известно, его лечение контролировалось, и любые проблемы в конечном счете должны были решиться.