Александра Чистякова - Не много ли для одной?

Пошли с Володей. Я с Валерой повидалась, Володя с Сережей вырезки делали. Потом альбом глядели. Сережа кричит: „Мама, папа приехал“. Зная как он к нам отнесется, я позвала Володю домой. Василий разделся, и хоть бы слово спросил у Володи, а ведь он ему крестный! Эх, крестный! А Володе обидно показалось, он всю дорогу насвистывал. Я иду молча и думаю: „Если бы Сергей был на месте Володи, а Степан на месте Василия, он бы так не отнесся. Ладно, мои дети, переживем“.

В понедельник мне в день. Порожняка нет, нету и дел. Позвонила в гараж на Северную — Василий там механиком. Спрашиваю: „У тебя есть время со мной поговорить?“ — „Есть“. — „Ты, — говорю, — прости меня, но вчера ты поступил не по-человечески. Мог бы спросить у Володи о занятиях или о проведении свободного времени“. — „Я, — говорит, — спешил“. — „Ладно, не будем лицемерить“. Я справлюсь сама. И не дам детям споткнуться». Трубку положила, опять реву. Но зачем я реву, надо беречь себя ради детей. Если что случится, детям будет худо, а дети одеты плохо. Володе надо москвичку — все ребята носят москвички. Володя ходит в стареньком пальто.

Ходила я к следователю Гузик, спрашивала: когда же суд? Она сказала: «Скоро. А если желаете видеть мужа, попросите у Масленцова машину, я поеду в тюрьму и вас возьму. Я была рада — я очень хотела видеть Степана и узнать, что он думает и что скажет мне.

У меня была сумка, я наготовила передачу. С Василием накануне договорилась, что я зайду в гараж, он даст автомашину, и я поеду к следователю. Зашла в гараж. Василий говорит: „Все машины ушли, но ты подожди в диспетчерской“. Просидела я до десяти, как на горячих углях. Вся искорежилась. Подошла машина. Василий сказал: „Поезжай с ней“.

Еду и опять переживаю: а вдруг нет следователя или не поедет. Она оказалась в кабинете. Собралась и поехали.

Зашли взяли пропуск. Когда подошли к воротам, она сказала, что сумки у нас возьмут. Я за пазуху положила котлеты, сало, мыло. Махорку она взяла. Вошли в тюрьму, у меня сердце сжалось. Коридор в полумраке и камеры. Воздух тяжелый, у меня все внутри колотилось.

Мы вошли в свободную комнату. Она меня предупредила, чтоб я не плакала. Привели Степана, он при такой встрече растерялся. Следователь сказала: „Садитесь“. Он сел, смотрит и молчит. Я подаю ему котлеты, сало, махорку. Сама боюсь заплакать, говорю: „Ешь“. Он отвечает: „Не хочу“. „За что ты меня бил и резал?“ Он говорит: „Я не знаю“. Рассказала, что достроила баню, выкопали погреб. Дети учатся хорошо. Слезы прячем друг от друга, но вижу, Степан меня не слушает, и когда следователь сказала: „Прощайтесь“, я поцеловала Степана. Губы его были холодные. Я не стеснялась, попросила: „Поцелуй меня“, а он так посмотрел, что у меня слезы потекли. Я поняла, что я ему не нужна. Он знает все мои переживания, а помочь даже словом не пожелал. Ничего я не поняла из этого свидания. Или он убит горем, или он жалеет, что не дорезал меня.

Из тюрьмы я вышла как пьяная. Доехали до Рудника, я села на трамвай, а Гузик поехала к себе. Получила деньги, сразу поехала домой. Я сильно устала. Дети ждали меня с нетерпением. Только вошла, Володя сразу: „Рассказывайте, видели папашу?“ Говорю: „Видела, мои родные. Отец просил, чтоб вы хорошо учились и меня во всем слушались“.

Рассказывала, что отец очень грустный, худой, чтоб сожаление у детей вызвать. А Степан словом не обмолвился о детях.

Володя взял баян, заиграл. У меня потекли слезы не морща, а в глазах сидел он — бледный, подавленный. Мне надо бороться с собой, иначе я могу тронуться.

Не один раз ездила в областной суд. Там сказали: раньше половины января не ждите. Заехала в предварительную кассу. Купила билеты на самолет. Полетим с Чистяковым, который в три раза моложе Степана. Толяша очень радовался. Володя остался за хозяина, с ним Толяша Клейменов. Елку нарядили красиво. Продукты я набрала, чтоб и Володя не обиделся.

В Тайгу прилетели, идем к маме. Толя спрашивает: „А баба меня знает, что мы к ней собрались?“ Я говорю: „Нет, сыночка, я не обещалась“.

Мама встретила нас со слезами. Как всегда, платьице на ней черное, фартучек цветастый и темный штапельный платок. Собрались встречать Новый год. Лиза с Федей, Поля с Женей, Катя с Володей, а Томочка с Василием не приехали.

Сели за стол, выпили, закусили и, как всегда, запели. Я хотела выйти из-за стола, но Лиза не пустила. Смотрю, у всех сестер заблестели глаза. У меня мелькнула мысль: что же я делаю, не даю людям встретить Новый год? Вытерла слезы и сама запела.

Пели все ранешние песни. Я все вспомнила, как мы были тут в последний раз со Степаном, где он сидел, как он маме подносил угощение, и каждую мелочь. Все проходило перед моими глазами не настоящее, а прошлое. Мы же пять лет собирались на Новый год вместе.

Я старалась быть веселой, не портила людям праздничного настроения. Мама приболела, видно, утомилась или остыла. Мы с Толяшей за ней ухаживали. Когда маме стало легче, мы решили лететь. Лиза пошла с нами на аэродром. Мама положила постряпушек и когда мы пошли, она смотрела в окно и махала рукой.

Прилетели в Кемерово, — мороз страшный. Какой-то шофер довез нас. Володя ждал не так нас, как гостинцев от бабы Мани.

Вот и конец отпуска, а суда все еще нет. Как-то во время дежурства позвонила я в областной суд. Мне ответили: суд состоится семнадцатого января в доме культуры шахты „Бутовской“. Значит, суд будет, как говорила Гузик, показательный. Разревелась я, как по покойнику. Одна себе, никто не видит и не слышит (стрелочница чистила стрелки).

Зазвонил в телефон, звонила Томочка из школы. Я ей объяснила, когда суд, она по голосу поняла, что уже уревелась.

Смотрю, заходит. „Ты в панику не кидайся, суд все равно должен быть“. Я ей ответила, что я спокойна, но от ее глаз не скроешь. Вижу, что сестра задумалась. Я говорю: „Будем надеяться на лучшее. Вот дадут ли покормить его, сейчас так быстро“.

Завтра суд. Как боязно слышать это слово. Уже в третий раз. Попросила я Тамару, чтоб котлет постряпала, а тут Толя заболел. Пришла с дежурства, накормила детей. Толяшу попросила пить чай с медом. Дала аспирин и хорошо укрыла. Через два часа он весь вспотел, я его переодела, постелила чистую простынь. Володя спит и Толяша уснул. Я уже уснуть не смогла. Утром дети наелись, я чаю стакан выпила. Володя взял баян, заиграл: „Опять по пятницам пойдут свидания“ и т. д. Я ушла в спальню, упала на койку, дала волю своим слезам, чтоб хоть немного разрядиться. Дети сначала уговаривали, потом затихли. Встала я, оделась и пошла. Иду как на похороны.

В клубе народу полно. Кто-то крикнул: „Везут!“ Начался суд. Допрашивали свидетелей. Степан смотрел на Толяшу и плакал. Сделали перерыв. Я попросила охрану, чтоб его накормили, они передали ему поесть. Степан попросил, чтоб Володя сел поближе.