Александра Чистякова - Не много ли для одной?

Сходила в сельпо, купила все, что надо. У меня поднялась температура. Рука распухла. Сестра вызвала скорую помощь и отправила на Северную в стационар. Перед отъездом я попросила Володю: „Сыночка, ты моя надежда в жизни. Будь умницей. Что бы ни случилось, береги Толю, ты побольше“. Он серьезно сказал, чтоб я выздоравливала и не беспокоилась. Через день пришла Томочка. Я говорю: „Был ли кто у Степана?“ Она даже с лица сменилась: „Да кому же он нужен, подлец этакий?! Сама на краю жизни и в последние минуты думаешь о нем. Ты о себе подумай и о детях, а о нем милиция подумает“. Мне так говорила, а сама взяла собрала поесть и папирос, фуфайку. Взяла с собой Володю. Он говорил мне потом: у отца на висках седина появилась.

Пролежала я десять дней, прошу врача, чтоб выписали. Говорю: дети одни. Дома хаос. Помаленьку убрала, что могла, голова кружится и рука резаная плохо разжимается, особенно безымянец. Сама не окрепла, а забота берет за Степана. Купила сухарей, сахару понесла. Там написано, что можно, что нельзя. Набрала всего по разрешению, принесла, говорят: рано беспокоишься, приходи двадцать первого августа.

Как тяжела эта передача, когда ее несешь домой!

Я была на больничном, собирала характеристики, ездила к следователю Гузик, просила ускорить дело. Время шло. Один раз пришла из поликлиники, дети говорят: „Вас звали к Масленцовым“. Я уже знала, что приехала сестра Катя с Володей. Иду, а слезы сами текут не морща. Опять борюсь с собой: кому нужны мои слезы, чего я раскисла?

Ветерок дул в лицо, и я успела успокоиться. Вошла к Томочке, они сидели за столом, я поздоровалась. Катюшка борется со слезами, у Володи тоже слезы навернулись. Я вроде не замечаю. Володя стал говорить, что Степан подлец. Я же доказывала, что я виновата: если бы не напилась, ничего бы не было. И что бы с ним не случилось, я никогда его не брошу, нигде. „Ох, и дура ты набитая, а я деньги занимал, ехал к ней, а она дурью мается“. Я говорю: „Вас не просила ехать“.

Там мы поговорили по душам. Назавтра прихожу, он спит. „Что же ты, зятек, ко мне приехал, а сам глаз не кажешь? Пойдем, хоть крылечко доделай“. Я в Кедровку съездила, возвращаюсь, а мой Володя уже докрашивает. Вот и слава Богу, крылец есть, осталось доделать баню и выкопать погреб. Катюша с Володей ни одной ночи не ночевали у нас. Ну и Бог с ними! У Масленцовых есть выпивка, да и Василий дома.

В день их отъезда стала я проситься, чтобы довезли до города с передачей. Василий крикнул: „Куда я тебя, на кабину посажу?“ У меня подкатил к горлу ком, я боролась со слезами, но не хватило сил перебороть. Потекли они у меня в два ручья, горячие. Я ревела навзрыд. Опять думаю: кому же нужны мои слезы? Они мне не помогут. Перестала плакать, попрощалась и просила, чтобы маме сказали: у меня все хорошо.

Двадцать первого пошла в тюрьму, боялась, передачу не примут. Но когда принесли его роспись о получении, я обрадовалась. Шла домой и мысленно разговаривала с ним. „Что ты сейчас думаешь, клянешь или жалеешь? Но я в твоем преступлении не виновата. Как же ты мог поднять руку на родную мать? Ты был зверем и жаждал крови. Да, ты напился досыта. Я реву, реву день и ночь. Знаю, что я ничего хорошего от тебя не видела, а вот зла на тебя нет. Даже за такое издевательство я готова все простить. Взять детей и тебя. Снова жить вместе. Готовить вам, что повкуснее, одевать вас потеплее и встречать с радостью в глазах. Замечал ли ты это, не знаю, но мне очень хотелось, чтобы, уходя на работу, ты бы хоть поглядел ласково. Этого не было“.

Много раз я ходила с передачей и бельем, от себя отнимала, а ему носила.

А Володя на баяне играть научился. Володя играет, Толик поет. Мне и послушать хочется, и боюсь, чтоб дети слез моих не увидели. Я не хотела, чтоб они журились. Как они поведут себя в жизни? Отец никогда не говорил с ними о жизни, не спрашивал о их планах. Детям о нем хорошего и вспоминать нечего. Разве что вот это… Если они шли играть в футбол, то просили у меня денег, чтоб купить отцу бутылку, чтоб он с ними пошел. Они обыгрывали всех, а потом их обижали. Вот отец и охранял всю команду. Еще Вовку Нестерова возьмут для компании. Тогда ребята смело играют, не боятся.

Я уже стала работать. Приходит Сережа Масленцов, говорит: „Баба Маня приехала с тетей Полей“. А до Масленцовых от станции пять минут ходьбы. Выбрала я свободное время, пошла. Мама с причетом: „Чувствовало твое сердечко, только не сказало оно тебе, что ты такая горемычная“. Полина стоит, тоже плачет. Мама не унимается: „Почернела ты, как земля. Что же это он, зверь, наделал?“ Я уже малость одумалась. Говорю: „Мама, я же жива, что же вы меня оплакиваете?“ Она говорит: „Только слово, что ты жива“. — „Ничего, мамочка, живые кости мясом обрастут“.

Три дня они у меня прожили. Дай бог здоровья Полине: она побелила и капусту резать помогла. Дети мои толкуют меж собой: „Тетя Поля лучше всех теток“. Оставила она им поговорку: „А чашку выпьете?“ Мама настряпала целый чемоданчик постряпушек. Она мне еще из Тайги выслала десять рублей на фуфайку Володе, а я передачу купила на эти деньги.

Сели мы вечером и стала я просить детей: „Выслушайте меня: что хорошо, а что плохо. Человека определяют по его выдержанности. Он прежде хорошо подумает, потом скажет, чтобы не обидеть словом друга или подругу. Эти качества вы должны в себе вырабатывать. Если один ругается, значит он расстроен или кем-то обижен. В это время другой должен смолчать, а когда тот успокоится, тогда можно и высказаться. Вы — дети особой семьи. Если что-то делаете плохо, сразу будут поминать отца: у них отец убиец. Вы сами должны себе завоевать авторитет среди малых, ровни и больших. Никогда не поддавайтесь панике. Время лечит человека от всех невзгод. Сейчас, может, вы не поймете, но будете постарше — вспомните. И умоляю вас, не стремитесь к спиртному. Из этого ничего хорошего не бывает. Водка приносит зло и горе“.

Сегодня уже двадцать седьмое октября, шестьдесят первый год. Я жду повестку. Что же Степану будет. Боюсь, расстрела не минует. Субботний день идет быстро, баню топишь, белье готовишь, полы моешь. Дети помылись, пошла сама. Намылась, поужинали и дети кино стали смотреть по телевизору, а я легла. На утро встала, наготовила борщ, толченку, напекла оладьи и вскипятила какао. Накормила своих сыночков. Они пошли к друзьям, а я белье гладить стала. Включила приемник, а там концерт, что за сердце берет.

Упала я на стол, наревелась досыта. Слышу, дверь в сенках скрипнула. Я скорее под умывальник — не хотела показывать детям своих слез, но детей не проведешь. Я еще гладила, потом стала звать детей к Масленцовым. Толяша говорит: „Меня не поманывает“.

Пошли с Володей. Я с Валерой повидалась, Володя с Сережей вырезки делали. Потом альбом глядели. Сережа кричит: „Мама, папа приехал“. Зная как он к нам отнесется, я позвала Володю домой. Василий разделся, и хоть бы слово спросил у Володи, а ведь он ему крестный! Эх, крестный! А Володе обидно показалось, он всю дорогу насвистывал. Я иду молча и думаю: „Если бы Сергей был на месте Володи, а Степан на месте Василия, он бы так не отнесся. Ладно, мои дети, переживем“.