Жан Батист Баронян - Артюр Рембо

Если дискуссия принимала миролюбивое направление, Вермерш всегда был готов подогреть её новой порцией ударных аргументов. В такие моменты он словно источал яд, не щадя никого и ничего. Ему поддакивал его друг Проспер Оливье Лиссагаре, который в 1870 году получил известность публикацией своего «Республиканского катехизиса». Состоявший в дружеских отношениях с Карлом Марксом и его дочерью Элеонорой, Лиссагаре начал работу над историей Коммуны, для которой собрал большое количество документов.

Иногда Рембо и Верлен встречались вечером с Камилем Барером, близким другом Вермерша и одним из сотрудников его газеты «Кто идёт?», а также с Людомиром Матушевичем, бывшим полковником французской армии и убеждённым франкмасоном, о котором они не составили себе ясного понятия, так как почти все его высказывания были загадочными, двусмысленными и противоречивыми. Встречались они и с Жюлем Андриё, ещё одним знакомым Вермерша, который был уполномоченным Общественных служб Коммуны, а теперь содержал семью (жену и троих малолетних детей), давая частные уроки по латыни и французской литературе детям из английских буржуазных семей. Он с удовольствием рассказывал, что имел честь наложить арест на имущество Тьера, находившееся в его парижском особняке.

Лондон увлёк Рембо. Больше всего его поразило кипение жизни в этой многолюдной — с населением свыше четырёх миллионов человек (без пригородов), — пёстрой, космополитичной столице метрополии, непрерывное движение карет, кебов, омнибусов, трамваев, проносящихся по гигантским чугунным мостам поездов. Его захватила атмосфера царившей там настоящей свободы, не совсем такой, как в Брюсселе. Например митинги в Гайд-парке, где любой желающий имел право высказать своё мнение, даже выступить с критикой правительства.

Для въезда в Англию не требовалось визы. Правительство Уильяма Гладстона, премьер-министра Её Величества королевы Виктории, не принимало никаких запросов от других государств о выдаче их подданных, находящихся в Британии. Газеты не подвергались никакой цензуре, и журналисты решительно клеймили серьёзные политические ошибки или несправедливости, выводили злодеев на чистую воду.

Рембо вскоре стал замечать, что большинство обосновавшихся в Лондоне коммунаров, как и те, с которыми ему приходилось встречаться в Брюсселе, косо на него поглядывают, а его любовная связь с Верленом вызывает негодование и осуждение. Порою это была откровенная неприязнь… Он решил, что ему, по-видимому, вредит тот факт, что сам он не был участником Коммуны, не отстаивал её дело с пером или оружием в руках.

К тому же до него дошли тревожные слухи о том, будто в места, посещаемые французскими изгнанниками в Лондоне, проникли оплачиваемые Тьером доносчики и шпионы, которые не остановятся ни перед чем, чтобы насильно и тайком от британских властей вернуть коммунаров на родину… И якобы Людомир Матушевич был одним из этих шпионов…

Вместе с тем и в жизни самой четы поэтов не всё ладилось, и те небольшие деньги, что были у Верлена, когда они высадились в Англии, подходили к концу.

Найти какую-нибудь работу?

У Рембо не было к тому ни малейшего желания, и он предоставил Верлену искать занятие, которое давало бы средства к существованию. Что-нибудь вроде журналистики, частных уроков французского, переводов для какой-нибудь коммерческой фирмы. Артюр был к этому вполне равнодушен. Так же равнодушно он отнёсся к признанию Верлена в том, что тот написал его матери в Шарлевиль письмо, в котором поведал ей о своих стычках с Матильдой и имел нахальство попросить денег.

Но Артюру всё труднее становилось переносить бесконечные сетования Верлена на жену, которая подала в парижский суд на развод, а заодно и жалобы на госпожу Моте де Флёрвиль. По его словам, обе они повсюду распространяют о нём клеветнические измышления с целью повлиять на суд, чтобы он назначил ему выплату в их пользу непомерно больших алиментов. Кроме того, родители Матильды якобы злонамеренно отказываются переслать ему его личные вещи, оставленные в доме на улице Николе. Там были одежда, картины, гравюры, рисунки, письма, фотографии… и кипа рукописей. Среди них великолепная авторская копия «Духовной охоты», которую Рембо доверил ему в 1871 году. Кто может поручиться, что все эти тексты не будут уничтожены?

Тщетно Артюр упрекал Верлена в трусости, в том, что он ведёт себя как мелкий буржуа. Ничто уже не могло разрядить ситуацию, вернуть пережитые ими лучшие моменты, когда они вдвоём странствовали по Бельгии, «питаясь вином пещер и бисквитами дорог»{63} и для них ничего не существовало кроме их тщеславия дикарей.

В конце ноября Артюр принял важное решение — оставил Верлена с его дилеммами, слезами, вечными вздохами и вернулся в Шарлевиль к матери. На голове у него был цилиндр, как у порядочного английского буржуа.

Для госпожи Рембо это возвращение блудного сына стало большим облегчением. Она, конечно, поведала ему о том, что ей пришлось пережить во время его долгого отсутствия, и рассказала, что даже ездила в Париж к госпоже Матильде Верлен, чтобы та объяснила ей, что происходит. Поездка эта, по её словам, мало что дала, поскольку молодая женщина и её родители отнеслись к ней неприязненно, если не сказать прямо враждебно.

Уже через несколько дней Артюр начал сожалеть о своём внезапном возвращении, поскольку Шарлевиль показался ему таким мелким и буржуазным в сравнении с Лондоном. К тому же немецкая оккупация города ещё не закончилась, начиная с пяти часов пополудни улицы пустели, а величественная и почтенная Герцогская площадь приобретала зловещий вид, словно она досталась призракам и её пересекали вереницы теней. Артюр повидал Делаэ и Бретаня, от которых узнал, что в сентябрьском выпуске «Литературного и художественного возрождения» напечатано его стихотворение «Вороны». Он был рад возможности выпить и поболтать с ними, но у него возникло странное ощущение, что они уже не такие, как прежде.

А может быть, сам он изменился, повзрослел к восемнадцати годам, стал более зрелым, чем бесчисленные настоящие взрослые?

Покуда Артюр размышлял над вопросом, что ему делать дальше, в январе 1873 года пришло письмо от Верлена. Тот уверял его, что никогда не был так несчастен, как теперь, что без него он жестоко страдает, умирает от тоски, скуки и одиночества. Короче говоря, он умолял Артюра немедленно его спасти.

И тогда Рембо понял, что скучает по своему другу, любовнику, любимому поэту, своему инфернальному супругу, скучает безмерно. Благодаря небольшой сумме денег, полученной от матери Верлена, которая была извещена о том, что её сын находится в состоянии глубокой депрессии, Артюр в середине января, к великому огорчению госпожи Рембо, вернулся в Лондон.