Анатолий Виноградов - Стендаль

Создатель искусства фельетона Курье лучше чем кто-либо другой мог понять напряженность созерцательного ума своего современника. И Бейль не мог найти лучшего собеседника в тот год, когда он убедился, что для изучения человеческого характера надеть на себя ливрею наполеоновского лакея можно, но носить ее с обожанием и искренне нельзя.

Поль-Луи Курье родился в 1772 году. Он был старше Бейля на одиннадцать лет. Бросив военною службу за год до встречи с Бейлем, он посвятил себя филологическим исследованиям в самую горячую пору наполеоновских войн и мечтаний Франции о громадных походах на Восток. Ненависть Курье к войне, ненависть к трону и алтарю делала его типичным буржуа в мундире Национальной гвардии, но чрезвычайно плохим подданным его величества Наполеона. Он еще не создал ни одного своего памфлета, но пострадал от ярости иезуитов в Италии[30]. Уже горькая складка легла на его губах, и улыбка Поля-Луи Курье была полна хинной горечи, которая пропитала и страницы его памфлетов.

Бейль сам не ждал, что так быстро ему надоест и лакей Франсуа и полновесная актриса Анжелина Берейтер, за которой он заезжал в театр и, накинув на ее плечо модный плащ из голубого атласа, усаживал в коляску и увозил к себе.

Бейлю стало скучно смотреть на бутылку шампанского и на холодную куропатку, затем ужинать с этой не блистающей умом дамой и под утро разглаживать пуховкой синие круги у нее под глазами. И в августе 1811 года его охватывает непреодолимое стремление сломать привычный уклад жизни.

Не довольствуясь пятидневным пребыванием в Гавре, предпринятым для того, чтобы подышать морским воздухом, Бейль 29 августа 1811 года бросает все дела, получает отпуск и выезжает из Парижа по лионскому шоссе, направляясь в Италию.

Появляются всегдашние спутники литературных занятий Бейля — многочисленные псевдонимы: он становится Л. А. Догтье, просто буквой «Н», Роморентеном — в письмах к сестре Полине. Это значит, что он в разладе с действительностью. Это значит, что он подавлен. Это значит, что он убегает от самого себя, растраченного людьми, к самому себе, сосредоточенному на том, что он любит больше всего.

7 сентября 1811 года, перед заходом солнца, Бейль почувствовал себя возвращенным к жизни: он снова ступал по большим прохладным плитам миланского двора, как одиннадцать лет перед этим.

Вечер клонится к концу, но еще осталось несколько минут, и коляска доставляет его к билетной кассе гигантского театра Ла-Скала. И снова перед ним прекраснейшие складки драпировок и портьер на ложах бенуара, сплошь представляющих собою блистательные салоны итальянской знати и богатых людей.

Наиболее уважаемые миланские дворяне располагаются в четырех-пяти комнатах, из которых только одна, маленькая, с десятью креслами, выходит в зрительный зал. Прохладные оранжады, золотистые лимонные желятти, бокалы, пенящиеся вином асти спуманте или дженцано, мозаичные столы, золоченые подлокотники диванов и кресел, подушки, вышитые прохладным бисером, цветы по карнизам и легкие фонтаны посредине комнаты — вот каковы ложи миланского театра тогдашнего времени. Стоит слегка нажать узорную скобку с пружиной — и открывается дверь в узкий коридор, из которого можно войти в то, что называется собственно театральной ложей. Но туда выходят только тогда, когда prima donna поет лучшие ариозо Чимарозы или Моцарта, когда ставятся оперы Ньекко или Паэра. В остальное время все заняты беседой, делятся новыми литературными впечатлениями и рассказывают о событиях, происходящих во всем мире, по сведениям, полученным в посольствах и военных штабах.

Главная цель Бейля — свидеться с юноноподобной итальянкой, прекрасной, как греческая богиня, Анжелой Пьетрагруа. Уже на следующий день по приезде он с трепетом ждет в маленькой гостиной выхода пленительной женщины. Вот великолепные кольцеобразные черные волосы, дуговидные брови, вся ее фигура, слегка округлая, завершенная в прекрасные античные формы. Она в ссоре с мужем, появляется слегка разгоряченная и не узнает стоящего перед ней человека. Это ужасно. Три раза он повторяет:

— Да я Бейль — друг Жуанвиля.

— А! — восклицает она наконец. — Qu'eqli è il Chinese («Да это Китаец!»).

И тут Бейль вспоминает, что действительно в те годы он имел прозвище Китайца за узость и раскосость глаз. Некоторые звали его Великим египтянином, словно пародируя его любовь к приключениям Калиостро.

Проходят дни, и чем больше развязывается язык Бейля, чем речистее он становится, тем больше Анжела удивляется: как можно держать в памяти все эти тысячи мелочей!

Но Бейль быстро находит выход:

— Это объясняется только тем, что все нанизано в этом ожерелье на одну священную нить любви.

Бейль записал впоследствии:

«Сегодня в час пополудни я пришел к ней. К счастью, она заставила меня прождать четверть часа. Это дало мне возможность прийти в себя».

Анжела Пьетрагруа не была «скупой женщиной». Она решила, что если человек с такой хорошей памятью приобретет крупицу счастья, а она при этом ничего не потеряет, то она сделает доброе и хорошее дело. И Бейль действительно был счастлив или казался себе таким до тех пор, пока после нескольких выездов в итальянские города он не очнулся от этого карнавального угара 27 ноября 1811 года в Париже.

ГЛАВА VI

Если двор Наполеона в Париже и Сен-Клу утопал в роскоши, то сам он, подбираясь все ближе и ближе к польским пределам, ночевал в задымленных амбарах, по две недели не снимая сапог и не раздеваясь.

Италия, Пруссия, Австрия, Голландия, Испания покорены, и всюду с титулами великих герцогов, королей и вице-королей посажены его родственники, выполняющие роли губернаторов и полицмейстеров французского правительства. С Россией — мир; Англии декретом 21 ноября 1806 года объявлена та форма войны, которая служила признаком бессилия Наполеона, — континентальная блокада. Наполеон готовился сломить последних и самых сильных противников — Россию и Англию. Он собирал силы для нанесения решительного удара, успех которого превратил бы его в полного и единственного владыку всей Европы.

«Цезарь безумствует», — писали английские газеты. А Наполеон затевал «поход в пограничные с Азией владения, простиравшиеся от Польши до Урала».

Он хотел раздавить Россию, но это требовало давления на собственную буржуазию, не говоря о том, что новый поход тяжело ложился, как и все наполеоновские войны, на массу трудового населения Франции.

Маркс писал: «Деспотически подавляя либерализм буржуазного общества — политический идеализм его повседневной практики, — он не щадил равным образом и его существеннейших материальных интересов, торговли и промышленности, как только они приходили в столкновение с его, Наполеона, политическими интересами. Его презрение к промышленным дельцам было дополнением к его презрению к идеологам. И в области внутренней политики он боролся против буржуазного общества как противника государства, олицетворенного в нем, в Наполеоне, все еще в качестве абсолютной самоцели. Так, например, он заявил в государственном совете, что не потерпит, чтобы владельцы обширных земельных угодий по произволу возделывали или не возделывали их. Тот же смысл имел и его план — путем передачи в руки государства гужевого транспорта подчинить торговлю государству. Французские купцы подготовили то событие, которое впервые потрясло могущество Наполеона.