Анатолий Виноградов - Стендаль

Бонапарт ясно увидел, что если он пожелает стать коронованным властелином, то для прельщения слабовольных французов нужен будет двор — магическое слово. Он огляделся и увидел, что находится в руках военной конспирации. Конспирация итальянской гвардии может свергнуть его с трона и предать смерти. Он был окружен. И префекты, и дворянские дамы, и камергеры, и шталмейстеры, и министры влияли на гвардейских генералов, которые также были французами и обладали врожденным уважением ко двору.

Деспот стал подозрителен. У его министра Фуше были шпионы даже среди маршалов. Император завел пять полиций, из которых каждая контролировала и ненавидела друг друга: полиция министра, полиция первого жандармского инспектора, полиция префектуры, полиция главного почт-директора и, наконец, личная полиция императора. И с тех пор малейшее слово, уклоняющееся от обожания — не скажем деспота, но самой идеи деспотизма, — вело человека к бесповоротной гибели.

Наполеон в каждом старался возбудить высшую степень честолюбия. Служа у монарха, который был сначала артиллерийским лейтенантом, у монарха, маршалы которого были деревенскими скрипачами и учителями фехтования, трудно было не желать стать министрами, и не было младших офицеров, не мечтавших о шпагах коннетабля. В конце концов император захотел переженить весь свой двор в двухлетний срок: ничто так не порабощает, как узы брака. И когда это было сделано, он стал следить за нравственностью французских семей.

В 1806 году он приказал передать богатейшему ювелиру города Парижа, отцу трех дочерей: «Генерал N женится на старшей вашей дочери. Вы дадите за нею пятьдесят тысяч экю приданого». Растерявшийся отец, имея доступ в Тюильрийский дворец, явился к императору просить о милости. Не поняв отказа, Наполеон заявил: «Генерал N посватается завтра. Брак состоится послезавтра». Супружество оказалось очень счастливым».

Стендаль описывает интимный кружок императрицы, в котором допускалась некоторая свобода разговоров:

«Кружок собирался в восемь часов в Сен-Клу. Помимо императора и императрицы, он состоял из семи дам и господина де Сегюра, Монтескью и Богарне. Одетые с невероятной пышностью, придворные кавалеры и дамы стояли вдоль стен этой маленькой комнаты. Император за маленьким столом просматривал бумаги. Проходило четверть часа мертвого молчания. Император вставал и произносил:

— Я устал работать. Прикажите войти Коста. Я взгляну на дворцовый план.

Барон Коста, страшный толстяк, входит с планом под мышкой. Император приказывает объяснить себе статьи расходов будущего года в Фонтенебло, постройку которого он решил закончить в пятилетний срок. Он молча читает весь проект, прерывая чтение лишь отдельными замечаниями Коста. Он находит ошибки

в вычислениях. Коста помогает ему выводить итог. Внезапно, словно очнувшись, два или три раза император обращается к императрице:

— Почему молчат эти дамы?

За этим следует несколько дамских слов, произнесенных холодным шепотом, на тему об универсальных талантах его величества, и снова на три четверти часа водворяется гробовое молчание. Император снова оборачивается:

— Но эти дамы опять ничего не говорят, дорогой друг мой. Прикажите принести лото.

Кто-нибудь звонит, приносят лото. Император продолжает свои вычисления; приказав принести лист чистой бумаги, снова начинает считать, увлекается, ошибается, ругается. В эти трудные минуты человек, вытаскивающий из мешочка номера лото, еще более гасит свой голос. Шепот превращается в беззвучное движение губ, неудачно называющих цифры. Дамы качают головой и глазами говорят, что они не понимают, какой номер вышел. Затем бьет десять часов. Печальное лото прекращается, и так заканчивается вечер».

Бейль, описывая двор Наполеона и черты тогдашнего светского общества, добавляет еще один характерный штрих:

«Один генерал из моих друзей созвал на обед двадцать друзей. Он дал распоряжение Вери, ресторатору Пале-Рояля, приготовить кабинет на двадцать приборов. Вери выслушал приказание и заявил:

— Вы, наверное, знаете, генерал, что я обязан заявить о вашем обеде полиции, чтобы кто-нибудь из ее представителей присутствовал у вас.

Генерал вознегодовал и вечером, встретив министра полиции Фуше, герцога Отрантского, сказал:

— Черт возьми! Дело дошло до того, что я не могу позвать к себе двадцати человек, не пригласив одного из ваших полицейских!

Фуше длинно улыбается и приносит извинения, не отступая, однако, от условия. Генерал возмущается, Наконец Фуше как бы по вдохновению говорит:

— А покажите, кто у вас собирается.

Генерал показывает список фамилий. Поглядев поверхностно начало списка — не больше трети всех имен, — Фуше возвращает список с рассеянной улыбкой и говорит генералу:

— Нет надобности приглашать полицейского».

Париж 1810–1811 годов был Парижем хищений и афер: интендантские кражи, воровство Массрна, финансовые спекуляции Перрего. Прибрежные жандармы и таможенные чиновники покупали дома на лучших улицах Парижа. Они тонко усвоили технику своевременного она в те ночи, когда английские товары приставали к нормандским берегам. Капитаны сторожевых судов, пропускавшие хлебные грузы Англии, покупали поместья старинных французских графов.

И как ни боролся Бонапарт с этой шайкой воров, он ничего не мог сделать, ибо богатство было привлекательно. Он старался уничтожить дикую жажду безумных и скороспелых наслаждений, овладевшую его двором, но балеты Каролины Мюрат и Полины Боргезе выходили за пределы всякой сдержанности и приличия. Одна из сестер Наполеона стремилась устраивать балы в стиле эротических картин Арегино. Другая, жена покойного Леклерка, умершего от желтой лихорадки после поражения, нанесенного ему в Антилии негром Туссеном, сохранила извращенные и утонченные привычки к забавам смешанных рас и любила танцевать в костюме дикой африканки в объятиях красавца генерала Лагранжа.

Бейлю скоро прискучили эти зрелища. Ему было неприятно выполнять поручения своих высокопоставленных «друзей» и возить к знаменитому доктору Кюйерье трех придворных дам, заподозренных в тяжелом венерическом заболевании. Кюйерье объявил Бейлю, что эти дамы болеют только самой пошлой лихорадкой эротической разнузданности.

Бейль явно скучал. С гримасой скуки и отчаяния. сидел он в Государственном совете. И только противная на вид, далеко не красивая госпожа Беньо, которую тогдашний Париж третировал как «синий чулок» за большие страсти ума и тонкие интеллектуальные вкусы, привлекала действительное внимание Бейля. Он отдыхал в ее салоне. Там он познакомился с одним из замечательнейших своих современников — Полем-Луи Курье.