Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин
Появление этих людей всколыхнуло безмятежный мир железнодорожников-старожилов, посягнуло на их более чем сытое существование и зародило тревогу, что и с ними самими может произойти нечто подобное.
Эмигранты-беженцы встревожили и всколыхнули не только мир железнодорожников в Маньчжурии, они потрясли и весь Китай. Впервые китайский народ осознал, что бедность, лишения, беззащитность, бесправие, полуголодное существование не только удел кули[82]. Он увидел, что это стало и уделом русского беженца.
Впервые до сознания китайского народа дошло, что «белые люди», которых он до этого знал как могущественных, богатых, утопавших в роскоши и неге в полудворцах и виллах Шанхая, Тяньцзиня, Циндао, могут оказаться такими, как русские беженцы.
Это сознание оставило в китайском народе неизгладимый след. Появление в Китае обездоленных русских эмигрантов раз и навсегда покончило с мифом о могуществе и избранности белокожих людей.
Все, что произошло в Китае позже, имело прямое отношение к этому прозрению.
В октябре 1922 года, после падения Приамурского правительства, последние остатки белых армий покинули Владивосток. Каппелевские корпуса генералов Бородина и Молчанова перешли китайскую границу у Хунчуна и сдали оружие китайским властям.
Другие остатки белых вооруженных сил и их семьи отплыли из Владивостока на тридцати наспех собранных кораблях. Обычное трехдневное плавание превратилось в длительную одиссею, полную лишений и мытарств.
Интернированные китайскими властями корпуса были размещены по лагерям в Мукдене. Тысячи человек, мужчин, женщин и детей, должны были пройти те же испытания, через которые за два года них прошли военнослужащие, их семьи и беженцы, попавшие из Забайкалья в лагеря Цицикара.
На содержание беженцев китайское правительство отпускало средства, едва достаточные для полуголодного существования. Мизерные остатки казенных средств быстро иссякли. Оставалось надеяться только на себя.
Не в лучшем положении оказались и одиночки, просочившиеся в Харбин и в другие города Маньчжурии. Очутившись в положении нежелательного элемента в глазах местных властей, они с трудом могли найти себе пристанище и работу. Но все же это было лучше жизни за проволокой лагеря, все же здесь было больше перспектив на будущее. За взятки можно было от властей права на проживание в Особом районе Восточных провинций, как стала официально называться полоса отчуждения КВЖД.
Образование многочисленной белой эмиграции на рубежах Советского Союза создавало невыгодную для советских правителей обстановку в глазах мирового общественного мнения. Белая эмиграция стала бельмом на глазу. Поэтому с самого начала ее существования советское правительство повело усиленную кампанию за возвращение эмигрантов на родину. Произошло это и в Китае, где власти сами старались освободиться от пришлого и беспокойного элемента. Они не только не препятствовали частым наездам советских агентов-уговорщиков в лагеря беженцев, но и требовали от последних обязательного посещения собраний, на которых выступали коммунистические зазывалы. Но уговоры действовали слабо. Вести с родины не предвещали ничего доброго, террор советской власти продолжал свирепствовать даже против тех, кто не имел ничего общего с Белым движением. Русское население Дальнего Востока безжалостно выкорчевывалось и распылялось по всем просторам Сибири и Дальнего Востока.
После неудачи с заманиванием на родину советское правительство перешло к требованию выдачи им китайскими властями белых эмигрантов. Китайское правительство не решалось протестовать по поводу вмешательства советских властей во внутреннюю жизнь суверенного государства. О принципе политического убежища оно не имело даже самого малого понятия.
Были выдачи советским властям отдельных белых эмигрантов, были массовые выдачи, как, например, случай, когда из цицикарского лагеря была выделена группа в сто человек для отправки в Советский Союз. Обращение к китайским властям тогда еще незначительных эмигрантских организаций не имело никаких результатов. Генерал Рычков, начальник западного отделения железнодорожной полиции, отказался предпринять что-либо на том основании, что не имел никаких полномочий. Выручка пришла совершенно неожиданно от японских резидентов города Маньчжурии, на станции которого стоял состав с эмигрантами перед отправкой его на Забайкальскую дорогу. Невзирая на протесты китайской охраны, японцы открыли вагоны и выпустили заключенных эмигрантов[83].
Бесправное положение эмигрантов совпало с деятельностью советских агентов в Китае при кантонском правительстве Сунь Ятсена. От исхода их деятельности зависела судьба русской эмиграции в Китае, насчитывающей тогда четверть миллиона человек. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в некоторых кругах эмиграции, привыкших за последние годы к дворцовым и недворцовым переворотам, зародилась мысль о захвате власти сперва в Харбине, а потом и во всей Маньчжурии.
Несмотря на всю безрассудность плана, он серьезно обсуждался, распределялись роли заговорщиков, захват зданий, складов оружия. В основе заговора лежал советский замысел по отчуждению Маньчжурии и превращению ее в советскую народную республику. Автором заговора был некто Берсенев, редактор журнала «Вестник Маньчжурии», органа Экономического бюро КВЖД, которому стало известно о переговорах А. Смирнова, секретаря Северо-Маньчжурского коммунистического комитета, с некоторыми лицами, близко стоявшими при маршале Чжан Цзолине.
Дальше обсуждения деталей переворота дело не пошло. Проблемы быта, устройства жизни отодвигали на второй план «государственные замыслы», как бы увлекательны и заманчивы ни были бы их фантастические взлеты! Надежды на заметное улучшение эмигрантского быта были весьма слабы. Поиски заработка приводили к тяжелой работе на лесных концессиях, к службе охранниками, к поденщине за мизерное вознаграждение, едва дававшее возможность существования. Вопрос с правом на жительство продолжал оставаться острым еще долгое время, так как большинство или не имело никаких документов, или имело временные документы.
Скрывание от периодических облав полиции на беспаспортных, случайное скитание по углам, хроническое безденежье и безработица еще долгое время продолжали оставаться характерными чертами жизни русских эмигрантов.
Русские старожилы Маньчжурии и особенно Харбина недоброжелательно встретили эмигрантов. Десятки тысяч нуждающихся людей нарушили безмятежный мир железнодорожников и заставили призадуматься, что и их положение не так прочно, как могло казаться. Вскоре маньчжурские старожилы убедились в этом воочию, когда раздор между Китаем, Советским Союзом и Японией из-за КВЖД выбил из-под ног прочную основу их существования.
Пришельцы осели и, как могли, начали устраиваться на новых, поначалу столь негостеприимных местах. Но постепенно пришельцы и старожилы свыклись друг с другом. Последние нашли в первых то, чего им не хватало: людей более высокой культуры, характера, предприимчивости, выдержки. Пришельцы оказались чрезвычайно жизнеспособными, нужда – мать изобретательности и предприимчивости. На гребне эмигрантской волны появились новые предприятия: рестораны во главе с «бывшими людьми», с институтом «интеллигентных кельнерш», артели кустарей, мастерские, комиссионные магазины, конторы по спросу и предложению; появились допотопные автомобили-такси, а у их стоянок – погребки с горячей едой и дешевой харбинской водкой.
В проблемах быта для пришельцев почти незаметно
