Юсуф Акобиров - Айни

Только факты способны переубедить неграмотных дехкан, только переосмысление своей судьбы, только жизнь способна научить их распознавать друзей и врагов. Едгор боялся революции, большевиков и русских, потому что он не знал их, не видел, не сталкивался с ними. В зиндане, в темноте подземелья, Едгор, закованный в цепи, сидит с такими же измученными, изможденными, но не сломленными людьми, и он набирается сил у этого умирающего большевика Абдулло-ходжи. И Едгор уже считает себя в душе большевиком, так как большевики ищут и борются за правду и счастье народа. Едгор тоже ищет правду и готов бороться за народное счастье.

Еще не раз историки, критики, ученые, литературоведы будут обращаться к произведениям Айни как к правдивой летописи исторических событий времен революции и гражданской войны.

«Дохунда» — огромное историческое полотно времен крушения эмирата и гражданской войны в Таджикистане, история становления личности. Таджикистан за несколько лет сменяет одну социальную формацию (феодализм и рабовладельческий строй) на другую социальную формацию (социализм). Отобразить процесс этого перехода из одной формации в другую — огромная, благородная задача, и Айни с честью с ней справился.

1929 год. Образование Таджикской Советской Социалистической Республики — важное историко-политическое событие, в корне менявшее жизнь народа, завершающее победу Октябрьской революции, — мечта всей жизни Садриддина Айни.

Еще шла гражданская война, еще Ибрагим Бек и Фузайл Максум готовились к нападению на Гарм и Душамбе, еще баи и муллы «обрабатывали» темные, неграмотные слои населения — дехкан, готовили их к выступлению против «кофиров», главари басмаческих шаек угрозой и насилием вербовали в свои ряды фанатиков мусульман и бесправных Одина. Первые три таджички — учительницы, снявшие паранджу и собравшие детей в новую, советскую школу, поплатились жизнью, но бедняк Одина увидел свет новой жизни. Едгор бесповоротно встал на сторону Советской власти. Для охраны своего имущества от разбоя и грабежа образуются отряды краснопалочников и добротряды, действуют ревкомы, активно работают проводники Советской Армии — опытные охотники, смелые и решительные люди из самых глухих горных кишлаков, аксакалы, и даже порою муллы агитируют пока еще не за Советы, но за сосуществование, против басмаческого грабежа и разбоя, еще против школ, но за магазины, за мирный труд, за мир и спокойствие в своем округе.

Вот в эти-то дни на страницах газеты «Овози точик» («Голос таджика») и стали появляться выступления «востоковедов» и «ученых», ставившие под сомнение самостоятельность таджикской нации и самобытность таджикского языка. Они писали, что таджики — это отнюдь не нация, это иранско-персидская группа национальности, «таджикский язык — это иранско-персидские диалекты», что очень многие таджикские слова — это видоизмененные арабско-персидско-иранские слова, остальная часть языкового состава — простое заимствование персидско-иранских слов.

Из этих выступлений напрашивался вывод: нет самостоятельной нации, нет самобытного языка, значит, и самостоятельной союзной республики не может быть!

Горе-теоретики отрицали даже существование классической таджикской литературы. Это было ударом в спину, предательством. Айни выпускает антологию таджикской литературы — все лучшее, что сохранил народ в своем тысячелетнем развитии. Разгорелся спор. Даже были требования — изъять эту «вредную, ненаучную» книгу. Востоковеды Москвы и Ленинграда выступили в защиту антологии.

Москва защищает таджикскую литературу и искусство от «таджикских ученых». Парадокс! Но… «таджикские ученые» — джадиды и пантюркисты, мечтавшие о возрождении Великого Турана и «исламского государства», о возрождении феодализма и развитии капитализма, не оставили своих надежд и помыслов. После выхода в свет антологии таджикской литературы им пришлось невольно согласиться с существованием древней классической литературы, но теперь они направили свой гнев против современной таджикской нации и языка.

Надо было дать решительный бой: доказать очевидное и опровергнуть измышления «ученых»… В газете «Овози точик» группа «ученых» выступила с серией статей, доказывая, что таджики не имеют литературного языка, что язык, которым они пользуются, — видоизмененный фарсидский. Они требовали, чтобы писатели и поэты, издательства и редакции пользовались современным иранско-фарсидским языком и отбросили тот, которым пользовались и пользуются доныне, как якобы нелитературным языком. При этом они прикрывались интернационализмом, обвиняя всех, кто защищал самобытность таджикского языка и литературы, в узком национализме.

Иранский литературный язык, по выражению иранских писателей, был «удивительным сочетанием фаранги, арабских и турецких выражений и словосочетаний» (из журнала «Кова», Берлин). И этот язык «ученые» «дарили» таджикской литературе.

Айни выступил в защиту самобытности и чистоты таджикского языка:

«Если «некоторые ученые» считают фарсидский язык простым и удобным, то таджикский — сложившийся тысячелетиями, выработанный целыми поколениями, на деле более прост, певуч, музыкален и богат оттенками красок. Да, иной раз мы пользуемся словами иранско-турецкими. Это знак того, что мы мало бываем в горных кишлаках, и не утруждаем себя изучением подлинно народного таджикского языка, и часто в редакциях и издательствах прибегаем к выражениям, заимствованным у соседей. Но сейчас дело за писателями и языковедами. Их усилиями в будущем таджикский язык должен стать прекрасным, звонким, напевным. Мы должны бороться за чистоту своего языка и самобытность своей литературы. Если же обратимся к соседнему, иранскому языку, убедимся, что те же задачи стоят и перед иранскими писателями: приближение к первозданному народному языку, очищение от иностранных слов, работа над языковыми выражениями и словосочетаниями необходима. Это и будет простой фарсидский язык — близкий по духу таджикскому языку» (журнал «Рохбари Дониш», 1928 г., № 4–5).

Отвечая «интернационалистам», устод Айни в журнале «Рохбари Дониш» (1928 г., № 11–12) пишет, что «если мы, увлекаясь фарсидским языком, забудем свой, то мы оставим неграмотным население Таджикистана и Узбекистана (таджиков), ведь ни для кого не секрет, что население, невзирая на то, как будем писать мы, по-прежнему будет говорить и писать на своем родном языке, и наши усилия окажутся не только напрасными, но и вредными для нашей литературы. Искусственное вмешательство в процесс развития языка не может дать положительных результатов, наоборот, только изучение и следование законам развития языка приблизит нашу литературу к народу и сделает ее достоянием народа, ее сокровищницей. Если бы мы искусственно насаждали непонятные народу слова арабского, турецкого происхождения, мы уподобились бы человеку, морящему семью голодом и дающему подаяние на улице…»