Степан Бардин - И штатские надели шинели

- Знаешь что, - вдруг обратился ко мне Лупенков. - Давай загадаем. Я буду бросать монету. Упадет вверх гербом - будем жить, цифрой - погибнем. Бросать буду сам, - повторил он, - а если следовать алфавиту, начну с тебя.

К затее Лупенкова я отнесся как к шутке, а сам он вполне серьезно.

Моя жизнь оказалась "в безопасности": монета упала гербом кверху. Комбат сердечно поздравил меня со "счастливой судьбой" и пожал руку. Брошенная им второй раз монета обернулась другой стороной. Михаил Григорьевич побледнел.

Стараясь развеять предубеждение своего фронтового друга, я с жаром доказывал, что из боя человек выходит живым вовсе не потому, что дурацкая монета сулит ему "счастливый исход", не в монете же дело! И чтобы отвлечь от мрачных мыслей, предложил дружить всю жизнь, вместе отпраздновать победу, даже в том случае, если "судьба" разведет нас в разные края. Лупенков согласился, и мы обменялись адресами. В изрядно потрепанном блокноте, сохранившемся у меня до сих пор, значится: "Ленинград, Ржевская улица, дом 52, кв. 4, Лупенков Михаил Григорьевич".

Предположения комбата о том, что фашисты готовятся возобновить наступление, сбылись. Следующий день начался с того, что в небе над нами стало темно от вражеских бомбардировщиков. Бомбовозы по своему обыкновению сделали заход и, перейдя в пике, начали бомбить позиции батальона. Одна за другой с воем стали падать бомбы. Мы с комбатом не успели даже добежать до свежевырытой траншеи и бросились плашмя на землю прямо в открытом поле, вниз лицом, чтобы не видеть, как прямо в тебя летит смерть. Разорвавшаяся буквально в нескольких метрах бомба, к счастью, обошлась с нами "ласково". Взрывная волна задела нас лишь частично, а осколки полетели выше. Острая же боль в ушах за ночь прошла.

Воздушный налет, хотя и был мощным, не причинил батальону серьезного урона. Пострадало лишь несколько чело-* век: они были контужены или легко ранены.

Когда бомбежка кончилась и вражеские бомбардировщики скрылись, на нас двинулись танки, а за ними - пехота. Как и в Выползове, бойцы не торопились открывать огонь. Мы с Лупенковым поспешили на НП и оттуда стали управлять боем. Главная задача состояла в том, чтобы подпустить врага как можно ближе и потом только расстреливать его в упор. Хотя в этой тактике ничего не было нового, для нас она оказалась наиболее верной.

С НП хорошо были видны действия противника. Танки двигались медленно, осторожно и неотвратимо, Чувствовалось стремление неприятеля поиграть на нервах наших бойцов. Несмотря на то что мы с комбатом на фронте привыкли ко многому, в частности перестали "кланяться" каждой пуле, сейчас нам стало жутковато: заволновались, опасаясь, что нервы бойцов не выдержат.

Но и на этот раз никто раньше времени не открыл стрельбы. Когда танки и пехота подошли почти вплотную к переднему краю, Лупенков приказал своему связному Мише Морозову зарядить ракетницу и выстрелить. Взмывшая ввысь зеленая ракета не успела еще погаснуть, как окрест разлетелась дробь винтовочных и пулеметных выстрелов. Около танков взметнулась земля. Это "заговорила" замаскированная пушка Арсеньева, которую мы получили вместо обещанной батареи. Вскоре Арсеньев метким выстрелом угодил в ведущий танк. От следующего выстрела он загорелся. Пехотинцы, лишившись прикрытия, отбежали в сторону и попали в сектор обстрела наших пулеметчиков. Прошло еще несколько минут - и вспыхнул второй танк. Фашисты начали отходить. Это, означало: их атака отбита. Стрельба так же неожиданно прекратилась, как и началась. Воцарилась мертвая тишина.

В этих боях наш батальон потерял более двадцати человек ранеными и убитыми. Потери были не столь уж велики, однако ослабили подразделение, и по приказу командира полка нас вывели на отдых в деревню Ратчино, где батальон вскоре получил некоторое пополнение. В тот же день командир полка предоставил мне трехдневный отпуск в Ленинград. Мы с Лупенковым тепло распрощались. Он передал мне для своей семьи маленькую посылку и письмо.

15

Добирался я в Ленинград так. До Копорья доехал на попутной машине. Там удалось сесть в стоявший на путях несколько часов эшелон, переполненный моряками. Едва эшелон тронулся, в вагон вошел патруль: началась проверка документов. В шумной матросской компании я оказался единственным, носившим "сухопутную" форму, и потому ко мне было проявлено особое внимание. Старший патрульный долго, с пристрастием рассматривал мое удостоверение, а затем перешел к допросу, пытаясь выведать, не шпион ли я. Лишь после того, как я назвал имена известных партийных и советских работников и показал партийный билет, меня оставили в покое. Дальше я ехал уже без приключений.

Балтийский вокзал был переполнен беженцами из оккупированных фашистами районов. В залах, словно в разворошенном муравейнике, царили сутолока и неразбериха. Люди - а здесь маялись и одинокие и целые семьи с чемоданами, тюками, свертками - были взволнованы. Да и в самом Лениграде ощущалась несвойственная прежде этому величавому городу возбужденность. Пешеходы куда-то торопились. От размеренной, спокойной жизни не осталось и следа. Стекла окон (а сколько их в Ленинграде!) были заклеены крест-накрест полосками белой бумаги. На некоторых улицах сооружались баррикады, устанавливались "ежи" с колючей проволокой, входные двери первых этажей и даже окна были завалены мешками с песком.

Я обратил внимание на то, как много людей на улицах и площадях одеты в шинели - признак того, что город становился фронтовым.

Но это были чисто внешние впечатления. Фактически ленинградцы еще перестраивались. Поэтому городские предприятия и учреждения работали в том же ритме, как и прежде. Правда, характер их деятельности во многом изменился: заказам и нуждам фронта всюду были открыты двери. И еще одна существенная разница. Если прежде ту или иную работу выполняли двое-трое, то теперь - один. Это означало, что нагрузка каждого удвоилась, если не утроилась, и пала в основном на хрупкие плечи женщин и подростков.

Магазины по-прежнему были открыты, но купить в них что-либо можно было только по карточкам. Ходили трамваи и троллейбусы. В театрах шли спектакли. Царил порядок и на улицах: как и прежде, на перекрестках стояли регулировщики в милицейской форме. Раздавались и свистки, когда нарушались правила уличного движения. Но война уже наложила на город неизгладимый отпечаток. Вражеская авиация к этому времени успела причинить ленинградцам немало бед. От ее налетов пострадали главным образом жилые дома. На Невском, около кинотеатра "Титан" недвижно застыл стащенный с рельсов разбитый трамвай, а на асфальте остались следы крови.

Везде, где я проходил в те предосенние дни, четким шагом маршировали воинские подразделения, проносились грузовики, везущие в кузовах женщин и пожилых мужчин с лопатами и кирками в руках. Они ехали возводить оборонительные сооружения и рыть противотанковые рвы. На крышах домов несли вахту дежурные ПВО с противогазами на боку, преимущественно девушки, только-только расставшиеся со школьной партой. По Невскому проспекту на вытянутых тросах, концы которых держали опять же девушки из ПВО, плавно плыли огромные грушеобразные аэростаты. Их поднимали в ленинградское небо в момент объявления воздушной тревоги.