Мириам Анисимов - Ромен Гари, хамелеон

И подводит черту фразой из своего романа:

Порой воображение может очень зло над вами пошутить. Это касается и женщин, и идей, и стран. Ты увлечен какой-то идеей, она кажется тебе лучше всех, но стоит твоей мечте воплотиться в реальность, как ты видишь, что это не совсем то или даже вовсе сущая ерунда. А если ты сильно любишь свою страну, то в итоге это становится невыносимо, ведь она никогда не будет соответствовать твоему идеалу…

Поль Павлович поинтересовался, не является ли это произведение одновременно и завещанием писателя.

Хотите знать, что это такое? Я писал «Воздушных змеев» в самые, возможно, трагические минуты своей жизни. Что из этого вышло? Я искал убежища в том, во что глубоко верил. Поэтому в результате и получился такой роман — вовсе не пессимистичный, а, напротив, очень жизнеутверждающий, если можно так сказать, а ведь я писал его в совершенно отчаянном, подавленном состоянии…

Ниже Гари добавлял, что «Воздушные змеи» родились в обстановке, аналогичной той, в которой появилось «Европейское воспитание». Обе эти книги были орудием борьбы.

Двадцать первого мая он приклеил на большой кусок картона статью Сиорана под заголовком «Против всех фанатиков», в которой были такие строки:

Мне достаточно услышать, как кто-то всерьез говорит об идеале, будущем, философии, как он произносит слово «мы» с интонацией убежденности, как в его речи возникают «другие», выразителем идей которых он себя считает, чтобы назвать этого человека моим врагом. Я вижу в нем неудавшегося тирана, палача-недоучку, заслуживающего не меньшей ненависти, чем настоящие тираны и палачи. Ведь всякая вера вершит свой самосуд, тем более ужасающий, что делает она это руками «правоверных». Мы с подозрением относимся к ловкачам, мошенникам, шутам, а ведь на их совести нет ни одной исторической трагедии; ни во что не веря, они не лезут вам в душу, не пытаются читать ваши сокровенные мысли; они оставляют вас наедине с вашей беззаботностью, отчаянием или никчемностью; человечество обязано им немногими годами спокойствия; именно они спасают людей, которых пытают фанатики и делают несчастными так называемые «идеалисты». Ими руководит не идеология, а только личные прихоти и интересы, только собственные, никому не мешающие пороки, вынести которые в тысячу раз легче, чем ужасы деспотов, руководствующихся принципами, ведь все беды человеческого существования происходят от «мировоззрения»… Нет никого страшнее пострадавших за веру: главные истязатели получаются из мучеников, которым в свое время не отрубили голову.

На полях Гари пометил: «Отсюда недалеко до „Повинной головы“ и „Грустных клоунов“…»

113

В мае 1980 года, прожив две недели в Ницце, в отеле «Плаза», Ромен Гари вернулся в Рокбрюн. Там он навестил свою дорогую Иду д’Агостен, с которой давно не встречался. Побродив в меланхолическом настроении по улицам, он уселся на кухне с Идой и попросил подыскать ему дом, в котором смог бы спокойно писать и умереть. Она предложила ему осмотреть дом Лиз Деламар у тысячелетней маслины, сказав, что скоро он будет выставлен на продажу. С его террасы открывался вид на крыши, холмы и море до самой Ментоны. Гари показалось, что счастье, сопровождавшее годы его жизни в Рокбрюне, еще может вернуться. Потом он отправился к Лесли Бланш. Теперь она жила на вилле в окружении сосен. Гари нажал у ворот кнопку звонка и через несколько минут уже поднимался по длинной череде ступенек, ведущих к дому, приютившемуся на склоне и выходящему окнами на Гараванский залив. После смерти Джин Сиберг Гари часто звонил Лесли Бланш. В своем новом доме Лесли восстановила обстановку, без которой уже не могла обойтись: ковры, диваны, иконы, картины, гравюры, причудливые безделушки, пыльные фолианты редких книг на русском языке, отпечатанных еще до реформы орфографии. Ромен Гари сел рядом с ней и произнес: «Милая, милая Лесли, найдите мне на самой вершине дом, в котором я мог бы спокойно писать и умереть. Вы сама его обставите для меня, а главное — чтобы он был недалеко от вашего». Он взял ее за руку и какое-то время тихо, не шевельнувшись, плакал. Потом вздохнул и шепотом признался, что самые счастливые годы его жизни были, когда он жил в Болгарии. «Со мной или без меня?» — подумала про себя Лесли. А потом он сказал: Oh! Lesley, I played ту cards wrong![110]

Гари вернулся в Париж, где по-прежнему ходил по ресторанам с Беатрис Клерк{825} и бывал у нее дома на улице Драгон. Она знала, что Ромен ей неверен, он же боялся, что слишком стар для нее; действуя тактично и скромно, она не пыталась его разоблачить, оставляя за Гари право самому порвать с ней, но тогда он был к ней очень привязан. В день, когда было обнаружено тело Джин Сиберг, Гари пришел к Беатрис с прощальным письмом Джин, адресованным сыну. Он плакал: «Что же это такое? Этого не может быть! Это ужасно! Как она могла так поступить со мной?!»

Однажды ночью Ромен попросил Беатрис побыть с ним: ему было очень плохо. Тут же приехав, она поняла, что он в сильнейшей депрессии. Ромен говорил об одиночестве и смерти. В ящике его стола Беатрис заметила револьвер{826}.

Восемнадцатого июня Ромен Гари присутствовал на приеме в канцелярии ордена Освобождения. Настроение у него было довольно печальное, какое-то время он разговаривал с Филиппом де Голлем, сыном генерала.

Летом Гари планировал отдохнуть в Греции, а потом отправиться в Израиль. На период с 1 июля до 15 сентября он снял виллу на острове Порос и пригласил с собой Беатрис. Она собиралась в Грецию в то же самое время, и они договорились там встретиться. Однако, приехав, Гари впал в такое смятение, что попросил Мишеля Деона, человека совершенно другого прошлого и далеко не разделявшего его взглядов, приютить его у себя в Спецае. Ромен оставил Диего, которому предстоял экзамен на звание бакалавра, в Париже на попечение Лейлы Шеллаби, а сам десять дней прожил у Деонов. Лейла и Диего приехали на Порос позже, когда Гари был уже на снятой им вилле.

Однажды утром Мишеля Деона испугал взрыв на кухне. Прибежав, он увидел Ромена, в растерянности стоящего перед разбитым окном. Оказалось, тот хотел приготовить себе кофе, открыл газ, но вспомнил, что забыл спички, и отправился за ними. Когда он вернулся, всё взлетело на воздух. На Поросе в самую жару Гари разгуливал в сапогах и брезентовом костюме, чем вызывал большое любопытство богатых туристов со всего света. Гари покинул дом Мишеля Деона с неохотой, написав ему: «Спасибо за теплый прием и еще раз прошу прощения за разбитое окно на кухне…»