С. Кошечкин - Весенней гулкой ранью...

губерния, ныне Брянская область) Тютчев написал стихотворение, начинающееся

строфой:

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа -

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа!

Есенину были хорошо знакомы подобные горестные картины. В "ветхой

избенке" слышал он "жалобы на бедность, песни звук глухой" (цикл "Больные

думы", 1912 год). "Потонула деревня в ухабинах. Заслонили избенки леса..." -

начал он свою "маленькую" поэму "Русь" (1914). Они навещали поэта - думы о

заброшенности отчей земли, о сиротливости крестьянских изб, о пустынности

поля - "горевой полосы"... "Край ты мой забытый, край ты мой родной!" - не

раз вырывались из его груди безрадостные вздохи...

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной, -

писал Тютчев, вглядываясь в лик "края... русского народа". Сам поэт видел за

этой "смиренной наготой" душевную красоту, непочатую силу. .

И тут снова вспоминается есенинская "Русь": сыновье признание в любви

"родине кроткой" с ее седыми матерями и печальными невестами, с ее добрыми

молодцами - "всей опорой в годину невзгод"...

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить;

У ней особенная стать -

В Россию можно только верить.

Нет ли отзвука этого знаменитого четверостишия Тютчева в есенинском

стихотворении "Запели тесаные дроги..." (1916), обращенном к родине: Холодной скорби не измерить,

Ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить -

Я научиться не могу.

Вера в Россию, ее народ, ее ясную судьбу не угасала в сердцах обоих

поэтов. Они жили в разное время, различно было их социальное положение,

воспитание, но в пути каждому из них светило непостижимо емкое слово

"Родина".

Над этой темною толпой

Непробужденного народа

Взойдешь ли ты когда, свобода,

Блеснет ли луч твой золотой? -

писал Тютчев в 1857 году. Он был уверен, что этот луч "блеснет... и оживит, и сон разгонит и туманы...".

Минуло шестьдесят лет. Час свободы пробил. И когда потрясенный

октябрьской бурей мир двинулся к новому берегу, крестьянский сын, поэт

другой судьбы сказал: "Верьте, победа за нами!"

"За нами" - за "отчалившей Русью", за той самой "темною толпой" народа, за теми самыми "мирными пахарями", "добрыми молодцами", что обрели

неизбывную веру в свои силы и встали вместе с рабочим людом за землю, за

волю...

В один из осенних дней Городецкий, как он сказал, заглянул ко мне на

минутку - оставить новые стихи и распрощаться: надо было успеть на собрание

поэтической секции в Доме литераторов.

- А я побывал в Рязани, - сообщил я ему. - На юбилейном есенинском

вечере!

- Как он прошел? - спросил Сергей Митрофанович, садясь на стул. - Это

интересно...

Я рассказал о новом концертном зале, которому присвоено имя Сергея

Есенина, о выступлениях рязанцев и москвичей, об открытии бюста поэта в фойе

театра, о скромном букете фиалок, который положила на мрамор неизвестная

старушка...

- Был там Петр Иванович Чагин, - добавил я. - Мы с ним в гостинице

проговорили почти до утра. Чудесный человек!

- Замечательный! - оживился Городецкий. - Я с ним давно дружу.

- И между прочим, знаете, что Чагин рассказал? - продолжал я. - Что он

очень любит стихи Тютчева и в Баку когда-то читал их Есенину. А тот слушал и

восхищался...

- Ну, вот видите...

- Да иначе, наверно, и быть не могло... Ведь многие стихи Есенина

последних лет, рассуждали мы с Чагиным, полны драматической напряженности,

горьких раздумий, скорби утраченных надежд. А это все свойственно лирической

исповеди позднего Тютчева. Вспомнили мы с Чагиным и мудрый тютчевский взгляд

на приход нового поколения:

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости

На обновляющийся мир,

Где новые садятся гости

За уготованный им пир...

Мы сошлись с Чагиным на том, что добрый гений, к которому в этих стихах

обращался Тютчев, не оставил и Есенина. Автор "Руси советской" с открытой

душой слушает, как "другие юноши поют другие песни". Он знает, что "они, пожалуй, будут интересней - уж не село, а вся земля им мать". И душевно его

напутствие новому поколению, чей свет уже разгорается над родными

просторами...

Сергей Митрофанович понимающе кивнул и, хитровато улыбнувшись, спросил:

- А все-таки как же Есенин откликнулся на строки Тютчева о ветреной

Гебе, что "громокипящий кубок с неба, смеясь, на землю пролила"?

- А вот как - в стихотворении "Гляну в поле, гляну в небо...":

Снова в рощах непасеных

Неизбывные стада,

И струится с гор зеленых

Златоструйная вода.

О, я верю - знать, за муки

Над пропащим мужиком -

Кто-то ласковые руки

Проливает молоком.

Что-то есть похожее, не правда ли?

- Кажется, есть. И все-таки повторю банальную фразу, Тютчев остается

Тютчевым, Есенин - Есениным...

- А Городецкий - Городецким, - вставил я.

- Совершенно верно, - засмеялся Сергей Митрофанович...

5

Первые послеоктябрьские годы были исключительно тяжелыми для молодой

Советской республики. Иностранная интервенция. Белогвардейщина.

Контрреволюционные мятежи, диверсии, заговоры. Останавливались заводы: не

хватало топлива. Разруха в хозяйстве, на транспорте. Эпидемии. Голод.

Вынужденное введение продразверстки вызвало ропот деревни.

"...Крестьянство формой отношений, которая у нас с ним установилась, недовольно, - говорил В. И. Ленин в 1921 году, - ...оно этой формы отношений

не хочет и дальше так существовать не будет. Это бесспорно. Эта воля его

выразилась определенно. Это - воля громадных масс трудящегося населения. Мы

с этим должны считаться, и мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить

прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать" (В.

И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 43, с. 59).

Коммунистическая партия принимала целый ряд переходных мер, отвечающих

интересам Советского государства, рабочего класса и широких масс

крестьянства.

В этой сложнейшей обстановке, "в развороченном бурей быте" Есенин