С. Кошечкин - Весенней гулкой ранью...

бывшему имажинисту одну выписку. Это - цитата из сборника

литературно-критических очерков Федора Иванова "Красный Парнас", изданного в

1922 году в Берлине. Она гласит: "Имажинизм - яркий цветок умирающего

декаданса, поэзия разрушения и неверия, его языком заговорила культура,

дошедшая до предела, до самоуничтожения".

Вот тут декаданс на месте, "умирающий декаданс", к чему Есенин по

существу не имел никакого отношения.

Прав был Юрий Тынянов, отметив "самое неубедительное родство" у Есенина

с имажинистами, которые "не были ни новы, ни самостоятельны, да и

существовали ли - неизвестно".

Весьма характерна одна есенинская надпись на книге, относящаяся ко

времени его работы над "Пугачевым": "Не было бы Есенина, не было бы и

имажинизма. Гонители хотят съесть имажинизм, но разве можно вобрать меня в

рот?"

Действительно, если бы не Есенин, о группе имажинистов вряд ли бы

сейчас и вспоминали.

И, оставляя в стороне имажинизм Шершеневича и Мариенгофа, этот

неоригинальный "цветок умирающего декаданса", вероятно, следует говорить об

имажинизме Есенина. Ведь именно на эту мысль наводит только что приведенная

надпись на книге, как, впрочем, и известное высказывание поэта в связи со

"Словом о полку Игореве": "Какая образность! Вот откуда, может быть, начало

моего имажинизма!"

"М_о_е_г_о имажинизма!"...

4

...Беседуем с Городецким об имажинизме, о статьях Есенина "Ключи

Марии", "Быт и искусство". Сергей Митрофанович, как и прежде, весьма

критически отзывается о "теоретических построениях", содержащихся в этих

работах, в том числе и о есенинской "классификации образов". Я пытаюсь

защитить статьи, привожу цитаты из них.

- Разве не точно пишет Есенин о мифическом образе? - раскрываю том с

"Бытом и искусством", читаю: - "Образ заставочный, или мифический, есть

уподобление одного предмета или явления другому:

Ветви - руки,

сердце - мышь,

солнце - лужа.

Мифический образ заключается и в уподоблении стихийных явлений

человеческим бликам.

Отсюда Даждь - бог, дающий дождь, и ветреная Геба, что

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила".

- Кстати, - прерывает меня Городецкий, - над этой строфой тютчевской

"Весенней грозы" Есенин и подтрунивал: дескать, хорошо, только почему на

русских небесах - греческая богиня Геба? Говорил, а сам улыбался...

Прошу Сергея Митрофановича рассказать об отношении Есенина к поэзии

Тютчева подробнее. Помнит он, к сожалению, немногое.

В 1915 году по приезде в Петроград Есенин несколько месяцев жил у

Городецкого. Известный писатель имел неплохую библиотеку, и молодой рязанец

ею пользовался. Державин, Пушкин, Лермонтов, Никитин - любого поэта он мог

читать в лучших изданиях. Не раз побывало в руках Есенина Полное собрание

сочинений Тютчева, выпущенное издателем Марксом как приложение к журналу

"Нива" за 1913 год. Однажды Городецкий и Есенин беседовали о поэтах прошлого

века - знатоках древней мифологии, вспоминали Тютчева, его "Весеннюю грозу".

Больше о Тютчеве не говорили...

Осмеливаюсь высказать Сергею Митрофановичу предположение, что Есенин

своеобразно откликнулся на последнюю строфу "Весенней грозы" в одном из

стихотворений 1917 года.

- В каком же? - интересуется Городецкий.

У меня под рукой нужного тома не оказывается, и продолжение разговора

переносим на следующую встречу.

Надо полагать, с наиболее известными стихами Федора Ивановича Тютчева

Есенин познакомился в школьные годы: "Весенняя гроза", "Весенние воды",

"Зима недаром злится...", "Чародейкою Зимою..." печатались в хрестоматиях

тех лет. О том, что Тютчев, как, впрочем, и Фет, и Кольцов, и Некрасов, не

прошел мимо внимания юного поэта, говорят и ранние есенинские стихи.

Многим поколениям читателей запомнился тютчевский образ русского

зимнего леса, очарованного волшебным сном:

Чародейкою Зимою

Околдован, лес стоит,

И под снежной бахромою,

Неподвижною, немою,

Чудной жизнью он блестит.

И стоит он, околдован,

Не мертвец и не живой -

Сном волшебным очарован,

Весь опутан, весь окован

Легкой цепью пуховой...

Как бы с тютчевского голоса подхватывает эту тему Есенин и по-своему

ведет ее, опираясь на детали хорошо знакомого ему деревенского быта:

Заколдован невидимкой,

Дремлет лес под сказку сна,

Словно белою косынкой

Подвязалася сосна...

Тютчевский лес окутан волшебной дымкой не случайно: ведь он околдован

"чародейкою Зимою". У него - жизнь "неподвижная, немая, чудная", и весь он

под солнцем блещет "ослепительной красой"...

Есенинский зимний лес без таинственной дымки: заколдованный невидимкой,

он всего лишь "дремлет... под сказку сна" (у Тютчева: "Сном волшебным

очарован"). Сосна, что подвязалась "словно белою косынкой", уподобилась

согбенной старушке с клюкой. "А над самою макушкой долбит дятел на суку".

Стихотворение "Пороша" (1914), о котором только что говорилось, - во

всем корпусе есенинских произведений, пожалуй, единственное, где более или

менее ощутимо прямое влияние Тютчева. Однако дело не в количестве подобных

примеров. Суть в близости живого и непосредственного чувства природы у

Тютчева и Есенина.

Страстное утверждение старого поэта:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик -

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык... -

молодой лирик не мог не разделить всем сердцем: он и сам воспринимал каждую

травинку, каждое дерево как нечто одушевленное, неотделимое от человека. В

то же время характер образов одушевленной природы у того и у другого поэта

различен. "Вечер пасмурно-багровый светит радужным лучом" и "Теплый вечер

грызет воровато луговые поемы и пни" - принадлежность этих строк угадывается

сразу.

Образы природы из некоторых поздних стихотворений Тютчева вообще чужды

Есенину (например, "природа-сфинкс"), как чужды ему тютчевская космогония, мысль о "древнем хаосе" - основе мироздания...

В 1855 году под впечатлением поездки в родное село Овстуг (Орловская