Валерий Шамбаров - За Веру, Царя и Отечество

Добавился к проблемам и финансовый кризис. До войны у России было два основных источника бюджета - экспорт зерна и винная монополия. Но экспорт шел через южные порты, а путь через Босфор закрылся. И доходы от винной монополии исчезли со введением сухого закона. А финансовый вопрос оказался вдруг тесно увязан с "еврейским вопросом". Вопрос этот в России действительно существовал, был весьма болезненным, хотя западной и отечественной либеральной пропагандой обычно раздувался куда больше настоящих размеров и изображался в искаженном виде. Скажем, еврейские погромы в 1905-1907 гг., конечно же, были не следствием "антисемитской политики" царского правительства, а наоборот - ослабления власти в период революции, в результате чего на местах и выплескивались межнациональные противоречия, обострявшиеся стихийной реакцией толпы на очередные теракты революционеров, среди которых было много евреев. Сохранялась и пресловутая "черта оседлости", хотя она во многом была уже номинальной и на деле означала лишь запрет строить синагоги за этой чертой. Она не распространялась на студентов, на всех лиц с высшим образованием, ремесленников широкого ряда профессий. Тех, кто сменил вероисповедание, вообще считали "русскими" (скажем, крещеным евреем был герой Сарыкамыша ген. Букретов). А "временно" (практически - на неограниченное время) черту мог пересекать любой еврей. Делегаты-евреи составляли в Думе собственную группу. Но из них состояла и элита многих других политических партий.

Однако формальное неравноправие существовало. И с войной "еврейский вопрос" резко обострился. На нем сразу стали играть немцы, но и без того евреи в прифронтовой полосе больше сочувствовали Германии и Австро-Венгрии, предпочитая их подданство. По возможности подыгрывали, были факты шпионажа. А при возвращении немцев и австрийцев в занятые русскими селения они обычно от евреев узнавали, кто из русинов и поляков проявил симпатии к России что оборачивалось для тех арестами и казнями. И руские военные власти принимали ответные меры. Шли приказы о выселении евреев из прифронтовой полосы, о назначении из их числа заложников, отвечающих за лояльность сограждан. Впрочем, в данном случае термин "заложники" не совсем точен. Их никто не сажал и не казнил. Брали лишь подписку о невыезде, а аресту они подлежали в случае каких-либо враждебных акций.

Существовали и другие аспекты. Так, многие евреи, призванные в армию, будучи людьми со связями, а то и со средствами, оседали в тылах писарями, работниками складов, санитарами. И помогали устроиться соплеменникам. Были случаи, когда таких тыловиков ловили на революционной агитации. Конечно, ловили не только евреев, но, по инерции мышления военной администрации, на них обращали внимание в первую очередь. И шли приказы, запрещающие оставлять евреев в тылах, требующие отправлять их на передовую. Все подобные меры вызывали бурю возмущения. При Думе была создана "Коллегия еврейских общественных деятелей", организовалось "информационное бюро", собиравшее все антисемитские факты и ухитрявшееся доставать даже секретные приказы. Причем "до кучи" собиралось все - скажем, к "Документам о преследовании евреев в России" было причислено даже распоряжение командира пехотной дружины покупать для солдат только качественные конфеты известных фирм, а суррогаты местечковых производителей не брать как вредные для здоровья. Справедливости ради отметим, что в огромной подборке таких документов, собранной "информационным бюро" и опубликованной позже И.В. Гессеном в "Архиве русской революции", нет ни одного упоминания о фактах действительных расправ, казней заложников и погромов.

Но для шума и этого хватало. Причем сообщения о русском антисемитизме широко тиражировались и в странах Антанты, и в США. Упоминавшееся выселение из прифронтовой полосы преподносилось почти на уровне депортации армян, хотя велось оно отнюдь не куда-то в пустыню или Сибирь, а на Левобережье Днепра, в Могилевскую, Полтавскую, Гомельскую губернии. И уже в мае 15-го, опять в связи с отступлением и потоками беженцев, все приказы о выселении были отменены, а выселенным ранее разрешалось вернуться обратно - даже за линию фронта. Как считаете, уменьшило это нападки? Да отмены антисемитских распоряжений даже, вроде, и не заметили, продолжая раздувать тему "преследований"! И в июле, в разгар сражений, правительство вынуждено было рассматривать "еврейский вопрос". Потому что, как признавал министр финансов Барк, пока этот вопрос не будет решен, "западный рынок закрыт, и мы не получим ни копейки". И даже Китченер настаивал, что "для успеха войны одним из важных условий" является "смягчение режима для евреев в России". (Как будто это было на самом деле "режимом"!).17.8 на заседании Совета министров был поставлен вопрос о "быстрых и демонстративных" уступках. И в итоге черта оседлости была отменена.

Кстати, навалившиеся проблемы усугублялись и составом самого правительства. В нем, правда, присутствовали такие специалисты своего дела, как министр иностранных дел Сазонов, юстиции - А.А. Хвостов, финансов Барк, земледелия - Кривошеин, путей сообщения - Рухлов. Но мог ли энергично руководить его деятельностью в столь тяжкой ситуации премьер Н.Л. Горемыкин, тоже опытный администратор - но в возрасте 86 лет? И перестановки, произведенные царем, ничего хорошего не дали. Министр внутренних дел Щербатов тут же стал для "общества" очередным врагом в силу своей должности. А с другой стороны, мог ли он эффективно бороться с подрывными течениями и руководить работой губернаторов, только приняв дела и еще толком не разобравшись в них? Особенно сомнительной "находкой" оказался военный министр Поливанов - назначенный именно в угоду общественности. Да, это был человек энергичный, быстро добился успехов благодаря тесным связям с ВПК и Особым Совещанием (и пожал плоды того, что хоть и медленно, уже начало осуществляться весной Сухомлиновым и начальником артиллерийского ведомства великим князем Сергеем Михайловичем). Но вдобавок Поливанов проявил себя интриганом, балаболкой и паникером. На заседаниях правительства взахлеб распространялся, что на фронте полная катастрофа, армия бежит или сдается. А "немцы наседают, не встречая почти никакого сопротивления", идут на Петроград, Москву и Киев, даже не пускают в бой пехоту, а гонят одной артиллерией, истребляя русских тысячами. Указывал, что "надо думать не о победах, а о том, как бы спасти жизненные центры России". В то время как Ставка и Алексеев чрезвычайными усилиями выводили войска из окружений, Поливанов громогласно обзывал это "тактикой заманивания".

А чего стоит заявление на заседании 17.8: "Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси!" Или 19.8: "По состоянию наших сил нет надежды добиться хотя бы частичных успехов, а тем более трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев". Как вы считаете, вправе ли военный министр после подобных высказываний оставаться на своем посту или он морально обязан подать в отставку? Поливанов не подавал. А высказывался и в Думе, и в ВПК. Хотя цель у него была вполне определенная. Он надеялся таким образом свалить начальника штаба Ставки Янушкевича и самому занять его пост. А будучи завзятым карьеристом, решил, что ветер уже устойчиво дует в паруса "общественности" и себя поставил на роль чуть ли не думского представителя в правительстве, создав там "оппозицию" против Горемыкина и Щербатова.