Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

на его заводе сода обходилась дороже той, что ввозилась из Испании, но, после того как торговля с Испанией прекратилась, производство вновь вызвало интерес.

Весной 1794 года Робеспьер вызвал Шапталя в Париж. Первым побуждением Шапталя было отказаться 52. И дело было не в отсутствии революционного духа. Он считал, что революция может принести Франции пользу, но признавался другу, что желал бы, чтобы она произошла лет на двадцать раньше и сам он мог бы остаться в стороне от всего этого. До сих пор Шапталь придерживался простой стратегии: не привлекать к себе излишнего внимания и оставаться на юге Франции. В начальную пору революции он жил в Монпелье и сочувствовал умеренным жирондистам, а позже избежал ареста наряду с остальными жирондистами лишь потому, что бежал в Севенны. С недавних же пор Шапталь работал местным инспектором пороховой программы: объезжал Прованс и Лангедок и создавал селитроварни 53.

Но отказ был неприемлем. Его друг и коллега-химик Клод Бертолле, тесно сотрудничавший с Комитетом общественного спасения, написал ему: “Мы не примем твоего отказа. Приезжай! …любое дальнейшее сопротивление будет дурно истолковано” 54. И 1 апреля 1794 года Шапталь приехал в Париж. В тот же вечер его вызвали в Комитет общественного спасения и проинформировали о том, насколько плохо обстоят дела. Из-за нехватки пороха французские войска вынужденно бездействуют. Ожидалось, что четырнадцать дивизий проведут массированную и слаженную атаку на противника, но вместо этого они простаивают и даже кое-где утрачивают позиции. Завершая разговор, Робеспьер ясно дал понять, что военная кампания должна продолжиться, дело промедления не терпит, и на исправление положения Шапталю дается ровно месяц 55.

Угроза прозвучала вполне явственно. Если Шапталь воображал, будто знание химии делает его незаменимым, ему достаточно было лишь вспомнить о судьбе Лавуазье, который в то время как раз сидел в тюремной камере в ожидании суда. Он и другие ответчики по делу представили свои отчеты 27 января 1794 года. Свой отчет Лавуазье подготовил со всегдашней скрупулезностью, но в итоге это не помогло. Конвент судил арестованных бывших откупщиков всем скопом и, уцепившись за некоторые расхождения, признал всех виновными в казнокрадстве. К тому времени из сорока генеральных откупщиков оставалось в живых только двадцать восемь, а так как в пору террора суды вершились без лишнего промедления, то все закончилось чрезвычайно быстро: на то, чтобы гильотинировать их всех 8 мая на площади Революции, ушло всего тридцать пять минут.

Фуркруа, заседавший в Национальном конвенте, наблюдал за судом молча. Современники потратили тысячи слов, гадая: мог ли он спасти тогда своего друга и наставника? Этот вопрос повисал, словно черная туча, над всей его жизнью и затрагивался даже в надгробной речи на его похоронах 56. Историки более поздних лет оказались великодушнее. Всплыл чей-то рассказ о том, что однажды Фуркруа ворвался на заседание Комитета общественного спасения и начал умолять собравшихся пощадить его друга, но ответом ему стало ледяное молчание Робеспьера, а потом, после заседания, в кулуарах к нему будто бы подошел Приёр из Кот-д’Ора и шепнул, что лучше ему не лезть в это дело 57. Но даже независимо от того, была ли эта история правдой или позднейшей выдумкой, представляется очевидным, что у Фуркруа, как и у всех без исключения в окружении Робеспьера, имелись основания бояться за собственную жизнь.

Не забывая об отрубленной голове Лавуазье как о грозном memento mori, Шапталь принялся за работу. Подобно Лавуазье, он был состоятельным человеком с весьма умеренным революционным пылом, но вместе с тем обладал острейшим чувством самосохранения. Не имея права на ошибку, он сотворил почти чудо: нашел щелочь в том сырье, которое имелось во Франции в изобилии, – в винной гуще, остававшейся при изготовлении вина. После процесса брожения на дне бочки всегда скапливалась слизь, или, как ее еще называют, отстой или осадок. Обычно виноделы просто выбрасывали его, но Шапталь указал на то, что этот осадок можно отжимать, высушивать и сжигать, чтобы получать cendres gravelées, или измельченную золу. Он и ранее упоминал об этом на своих занятиях химией, когда преподавал в Монпелье, но теперь, когда других источников щелочи практически не осталось, этот обретал особую важность 58. После приезда Шапталя в Париж Комитет общественного спасения поручил Воклену написать новые руководства для патриотически настроенных граждан Франции, на сей раз адресованные прежде всего жителям Луары и других винодельческих областей. В этих брошюрах граждан призывали сдавать властям винный осадок “ради защиты Свободы” 59.

После того как был обеспечен надежный источник щелочи, начались лихорадочные попытки изготовить как можно больше пороха. Шапталь приходил на работу каждое утро между пятью и шестью часами, а уходил домой поздно вечером и все это время наблюдал за развернувшейся масштабной и почти сумасшедшей деятельностью. Комитет общественного спасения, теперь уже полностью контролировавший производство пороха, перенес цеха из Эсона – городка километрах в тридцати от столицы – прямо в Париж. В одном из помещений бывшего аббатства Сен-Жермен-де-Пре оборудовали мастерскую для очистки селитры, которую затем отправляли на гигантский пороховой завод в замке Гренель недалеко от Сены 60. “Революционный способ производства” не предусматривал таких пустяков, как профилактические меры безопасности. Шапталь так описывал обстановку в цеху, где сам наблюдал за производственным процессом: “Сплошной хаос, никакого порядка, недостаточный контроль, неизбежные несчастные случаи” 61. Рабочие сновали туда-сюда, развозя в открытых тачках наваленный кучами порох, и их башмаки с подметками, подбитыми гвоздями, в любой момент могли высечь роковую искру из выложенного булыжником пола, а другие рабочие между тем совсем рядом раскуривали трубки.

Илл. 13. Взрыв Гренельского порохового завода. Эта страшная производственная авария, унесшая жизни более 500 человек, и по сей день остается самой масштабной в истории Франции.

Когда произошла катастрофа, Шапталь удивился не тому, что это случилось, а тому, что сам он уцелел. Раньше он никогда не опаздывал – ни разу за все первые четыре месяца работы, но в тот день, 31 августа, позволил себе поспать чуть-чуть подольше, так как накануне вернулся домой совсем поздно. Утром он проснулся вместе со всеми остальными парижанами в 6:45 от оглушительного взрыва, от которого к тому же вся мебель в его комнате опрокинулась. Это взорвался Гренельский завод, и все находившиеся там многотонные запасы пороха взлетели на воздух 62. Шапталь пришел на место взрыва (прошло меньше часа), и увиденное потрясло его. От взрыва погибло более 500 рабочих и шестьдесят лошадей, и останки их