Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

Луначарского, однако «Религии и социализма», судя по спискам, среди них не было. И все же кажется вероятным, что Сталин читал или по крайней мере знал об этой книге Луначарского[161].

Богостроительство никогда не пользовалось популярностью среди большевиков, и в конце концов Луначарский принял взгляды Ленина. В должности наркома просвещения (1917–1929) Луначарский отказался от идей богостроительства, но стремился умерить антиклерикальный накал сопартийцев. Несмотря на это, большевистская политика в отношении церкви оставалась крайне репрессивной[162]. Придя к власти, большевики отделили церковь от государства, запретили духовное образование в школах. И хоть свобода вероисповедания гарантировалась конституцией 1918 года, ею же гарантировалось и право на антиклерикальную пропаганду. Духовенство, капиталисты, преступники и прочие нежелательные элементы стали гражданами низшего класса, они поражались в политических правах. В 1922 году большевики начали экспроприацию церковного имущества и в ответ на широкие протесты провели череду показных трибуналов и казней священнослужителей и простых верующих[163].

Антирелигиозная пропаганда и распространение советского атеизма были важными частями внутренней политики большевиков с самого начала 1920-х. Был основан журнал «Безбожник» и организован Союз воинствующих безбожников. Обоими руководил вездесущий прислужник Сталина – Емельян Ярославский. Не вся антиклерикальная пропаганда вызывала у Сталина восторг, некоторые аспекты этой деятельности он окрестил «антирелигиозным мусором», а в 1924 году постановил: «Хулиганские выходки под прикрытием так называемой антирелигиозной пропаганды должны быть немедленно прекращены»[164].

В 1927 году, отвечая на вопросы делегации американских трудящихся, Сталин заявил, что, несмотря на то что партия выступает за свободу вероисповедания, «партия не может быть нейтральна в отношении религии, и она ведет антирелигиозную пропаганду против всех и всяких религиозных предрассудков, потому что она стоит за науку, а религиозные предрассудки идут против науки, ибо всякая религия есть нечто противоположное науке». Упомянув прогремевший незадолго до того в США «обезьяний процесс»[165], касавшийся законности преподавания в школе теории Дарвина, Сталин заверил делегатов, что запрет дарвинизма в СССР невозможен, так как партия стоит за следование научному методу. Сталин не выразил ни малейших сожалений по поводу продолжавшихся репрессий в отношении духовенства: «Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано»[166].

Антирелигиозная кампания большевиков смягчилась в середине 1920-х годов в рамках НЭПа[167]. Новая экономическая политика, представленная Лениным после завершения Гражданской войны, позволила возродить частное крестьянское хозяйство и сопровождалась некоторой социальной и культурной либерализацией, при этом любая политическая активность, помимо коммунистической, была под запретом. Большевики продолжали попытки агитации верующих с помощью пропаганды и образования до конца 1920-х годов, когда произошло возвращение к насильственным методам в рамках объявленной Сталиным коллективизации. Приверженность крестьян религии, равно как и их стремление сохранить свою землю в собственности, воспринимались советской властью как одинаково вредные тенденции. В 1929 году партия объявила начало «безжалостной войны с контрреволюционными и религиозными организациями»[168].

Очередной спад антирелигиозной борьбы пришелся на середину 1930-х годов и был связан с принятием так называемой «сталинской конституции», гарантировавшей религиозные свободы и вернувшей избирательные права священникам. Но в скором времени по церкви был нанесен еще один удар, когда в ходе Большого террора 1937–1938 годов 14 000 церквей оказались закрыты и 35 000 «служителей культа» арестованы. К 1939 году в СССР продолжалась служба менее чем в тысяче храмов, для сравнения: в царской России их число превышало 50 000[169].

Поворотным пунктом в сталинской политике по отношению к религии стала широко известная встреча вождя с лидерами Русской православной церкви в сентябре 1943 года. Встреча проходила в Кремле и началась с признания патриотизма и заслуг церкви в поддержке антигитлеровской борьбы. В ходе встречи, длившейся час двадцать минут, Сталин с готовностью одобрил избрание нового патриарха, согласился с необходимостью открыть больше церквей, освободить арестованных священников и организовать при церкви образовательные учреждения, курсы, семинарии и академии для обучения духовенства. Сталин предложил РПЦ даже финансовую господдержку и пообещал одобрить создание предприятий, производящих свечи, церковную утварь, которая до того изготавливалась вручную.

Стенограмму встречи вел сотрудник НКГБ Георгий Карпов, который в дальнейшем станет первым председателем Совета по делам РПЦ[170]. Освещенная в прессе на следующий день, эта встреча стала сигналом о дальнейшем мирном сосуществовании организованных религий и советского режима. В обмен на политическую лояльность и отказ от активного прозелитизма, РПЦ и ее паства получали возможность совершать религиозные обряды[171].

Неужели Сталин вернулся к своим религиозным корням? Именно так это пытались выставить лидеры церкви, которые с тех пор именовали Сталина не иначе как «глубокоуважаемым и всеми любимым», «мудрым, богоизбранным лидером», которого привело к власти «Божественное Провидение»[172]. Тем не менее хватало и вполне практических причин для налаживания Сталиным отношений с РПЦ. Это решение было положительно встречено общественностью Британии и США – союзников по антигитлеровской коалиции. Сталин обошелся бы и без помощи церкви в войне, перелом в которой произошел после Сталинградской битвы в январе 1943 года, однако же любая помощь была кстати. С начала германского вторжения 1941 года в СССР отмечался религиозный подъем, и оказалось более целесообразным управлять им с помощью официальных церквей, а не подавлять. Как отмечает Виктория Смолкин[173], схожие меры были приняты в отношении мусульман и баптистов[174]. Помимо прочего, РПЦ могла оказаться крайне полезным союзником в деле реинтеграции огромных территорий Советского Союза, оказавшихся в 1941–1944 годах в немецкой оккупации[175].

В отношении Сталина к его религиозному прошлому можно видеть замену христианских верований на веру в коммунизм как в политическую религию. Определенно между христианством и коммунизмом просматриваются параллели. В коммунизме есть священные тексты, есть ритуалы, есть свои еретики, отступники, грешники и святые. Имеется в коммунизме и секулярная эсхатология, построение «рая на земле» в ходе смены предопределенных исторических стадий – рабство, феодализм, капитализм, социализм и наконец коммунизм. Как и христианство, коммунизм силен эмоциональной и основанной на вере приверженностью своих адептов.

Как отмечал Роланд Бур[176], работы Сталина пестрят «библейскими отсылками, призывами и интонациями»[177]. Троцкий обличался как «Иуда» в Кратком курсе истории ВКП(б), а повседневная речь Сталина была наполнена упоминаниями Бога: «Бог в помощь», «Бог знает», «Бог простит» и тому подобное. В своей речи к Бакинскому Совету в ноябре 1920 года, посвященной третьей годовщине большевистской революции, Сталин цитирует знаменитое заявление Мартина Лютера на Вормсском рейхстаге в 1521 году, перефразируя его так:

Здесь я стою, на рубеже между старым, капиталистическим, и новым, социалистическим, миром, здесь, на этом рубеже, я объединяю усилия пролетариев Запада