Владислав Бахревский - Савва Мамонтов

Они рассмеялись. Так смеются дети, когда у них завелась счастливая, им одним ведомая тайна.

Спеть хоть однажды со сцены, перед публикой, Савве Мамонтову так и не пришлось. Отец прислал телеграмму: тетушка при смерти, желает проститься с любимым племянником. Савва тотчас отправился в Россию.

Иван Федорович купил под Москвой большой дом неподалеку от села Киреево. Потянуло к природе, к земле, к вечности.

Остался киреевский дневник Ивана Федоровича, но это не дневник событий и чувств, а скорее регистратор гостей и температуры воздуха. «1864 г. Май 21. Четверг. Погода жаркая. Прибыл я в Киреево». «8 июня. Пятница. Духов день. Жарко. На солнце 32°… В 9-ом часу был пожар, сгорело 2 крестьянских дома».

Савва в Кирееве появлялся редко. Отец дал ему средства на собственное дело. В центре Москвы, на Ильинке, Мамонтов-младший открыл амбар для продажи ламбардского шелка. Великих прибылей дело не обещало, но торговля шла солидно. Чтоб голова лишний раз не болела, бухгалтером в контору Савва Иванович взял своего благородного товарища, с которым вместе перебивался в Баку сардинами, Александра Константиновича Пупыкина.

У самого Ивана Федоровича дела процветали. Коммерческий успех Троицкой железной дороги подталкивал продолжить строительство линии до Ярославля. Однако капитал еще не вернулся, а строить в долг купцы старой закалки не любили. Богатство добывается всю жизнь, а просвистать его можно в считанные дни.

Довелось Савве сумерничать с отцом в киреевском доме. Сидели перед топящейся голландкой, на огонь смотрели.

— Сколько моих золотников, хотелось бы знать, в тебе, — неожиданно сказал Иван Федорович, тихонько посмеиваясь.

— Должно быть, одна половина, — ответил Савва. — А другая — от матушки.

— Нет, это не верно. От родителей в человеке только легкая тень сверху да внутри ларец. Заглянуть бы в тот ларчик, лучшее ли от меня тебе досталось?

— Лучшее, — уверенно сказал Савва.

— Я и сам вижу, что есть и лучшее. Но худшего тоже немало.

— Да в чем оно?

— В легкомыслии.

— Батюшка, да неужто ты, Мамонтов…

Иван Федорович поднял руки:

— Савва, умерь пыл. Это как раз та самая птица пфуфырь перышки в тебе растопырила, о которой я и говорю… Бороться с ней смысла нет, но умом про нее знать надо. Поглядывай за нею, Савва. Она красивая, смешная, но проглядишь — клюнет страшно, в глаз.

Савва почувствовал, что отец готов откровенничать, и попросил:

— Рассказал бы ты о деде моем. Ничего ведь не знаю.

— Бог с ним с дедом, — легко отмахнулся Иван Федорович. — Для меня отцом был Аристарх Иванович. Он одну в меня истину вдалбливал: «Иван! Не верь молодости. Молодость курва!» Суровый был человек, но честный. Не подслащивал жизнь, не подкрашивал. За это я ему по гроб благодарен. А вот старшая дочь его, Ольга Аристарховна, была совсем иной человек. Красивая, мечтательная, и ведь не бедная, а в старых девах век куковала. Тетрадку мне свою давала читать со стихами. Там было даже недозволенное, поэма «Войнаровский»… Твои студенческие шалости, сын, с кровями тебе передались.

— А какое у нас родство с декабристами?

Отец пошевелил кочергой поленья:

— Я еще не совсем старик, чтоб все тайны семейные, все грехи предков на детей своих перекладывать. Сам поношу, сколько сил есть. Не спеши, Савва. Ты у меня молодец. За невесту хвалю. Свадьбу еще не сыграли, а я уже внучат начал ждать.

Купеческие браки являлись делом для общества чрезвычайно серьезным. Согласие родителей — полдела, необходимо было заручиться одобрением всего купеческого сословия.

«Свидетельство из Московской Купеческой Управы, дано сие Потомственной Почетной Гражданке временно Московской 1-ой гильдии купеческой дочери девице Елизавете Григорьевне Сапожниковой в следствии поданного от матери ея Потомственной Почетной Гражданки, временно Московской 1-ой гильдии купчихи вдовы Веры Владимировны Сапожниковой прошении и состоявшейся по оному резолюции, в том что по сказке 10-ой ревизии, поданной 24 февраля 1858 года ей, Елизавете Сапожниковой показано от роду 10 лет и если она пожелает вступить в законный брак, то со стороны Купеческой Управы препятствий к тому нет. Апреля 13 дня 1865 года».

Коли препятствий ниоткуда не было, оставалось пойти под венец и сыграть свадьбу. Купеческую! Чтоб небесам стало жарко.

Но, видимо, характер Ивана Федоровича, так любившего балы и званые обеды, к тому времени сильно переменился. А может, Савва на том настоял, и уж наверняка невеста и матушка ее, Вера Владимировна, были на то согласны.

Венчание Саввы и Елизаветы совершалось в домашнем кругу, не на погляд всей Москве, в Кирееве.

25 апреля 1865 года Иван Федорович нашел-таки время и записал в дневнике: «Воскресенье. День ненастный. Была обедня. Гости прибыли к 3 часам прямо в церковь. Венчание кончилось к 4 часам. Пир начался обедом…»

Вера Владимировна была против свадебного путешествия, почитая эту новую моду за ненужное баловство и пустую трату денег, но Савва был тверд. Однако, чтобы смягчить непослушание, несколько отложил путешествие. Май, июнь молодые жили в Кирееве, и Савва даже успел оформить официальную бумагу об опекунстве… над женой.

«Указ Его Императорского Величества Попечителю Почетному Гражданину Савве Ивановичу Мамонтову Сиротский Суд сим уведомляет Вас, что Вы определены Судом попечителем к жене Вашей Елизавете Григорьевне до совершеннолетия ея, для совета и защиты в делах ея. Мая 18 дня 1865 г.»

Итак, пришлое для Москвы семейство Мамонтовых породнилось с солидными купеческими домами Сапожниковых и Алексеевых, тоже пришлыми, но крепко осевшими в стольном граде. В бумагах Саввы Ивановича сохранился крошечный конверт, а в нем визитная карточка Сергея Владимировича Алексеева с надписью:

«Госпоже Вере Владимировне Сапожниковой.

Сегодня в 3 часа пополудни Бог дал нам сына Константина благополучно. Брат твой 5 янв. 1863 г. Сергей Алексеев».

Это, видимо, самое первое сообщение о рождении Константина Сергеевича Алексеева, известного всему театральному миру под артистическим псевдонимом Станиславский.

В свадебное путешествие молодая чета Мамонтовых отправилась в Италию. Савва хоть и молод был, но душой чуток. Чтоб Елизавете Григорьевне было легче входить в новую жизнь, он взял с собой сестру Ольгу, ровесницу Лизы. Возвратились в Москву в августе. Здесь их ожидал большой, радостный и щедрый подарок.

— Был ты, Савва, частью меня, частью дома моего, — сказал сыну Иван Федорович, — ныне ты сам себе купец и сам себе дом. Посему владей, богатей, плоди племя наше, имя наше. Мамонты вымерли, да укоренятся в жизни Мамонтовы!