Лора Томпсон - Агата Кристи. Английская тайна

Но к 1967 году время приключений, похоже, закончилось. Весной Мэллоуэны отправились в Иран; это был последний визит Агаты на Восток — в те места, которые почти за сорок лет до того, когда она рискнула одна поехать в Багдад в поисках новых миров, подарили ей надежду. Годом раньше они с Максом съездили в Америку. Агата хотела увидеть страну предков своего отца. Ее «провезли по городку Ист-Хэмптон в Массачусетсе, откуда происходили Миллеры», и молодая сотрудница из агентства Оубера свозила ее на могилу Натаниэля Миллера, ее деда, которая находилась на кладбище Гринвуд в Бруклине. Все сотрудники агентства Оубера и издательства «Додд Мид» были «очарованы» Агатой так же, как в 1956 году, когда она впервые приезжала в Америку, хотя у нее за спиной и судачили о ней как о милой, но несколько утомительной и эксцентричной старушке. «Будьте осторожны, милая Дороти! — писал Корк, отчасти заразившийся веселой непочтительностью своей адресатки. — Вчера Агата сказала мне, что истинная цель ее визита в Америку — покупка панталон нестандартного размера… Памятуя ловкость, с какой Вы помогли ей с купальным костюмом, она, боюсь, дорогая, наметила в жертву Вас». Теперь такое случалось часто. Например, были изнурительные поиски определенного сорта кленового сахара «Золотой лист», который Агата ела в 1956 году и который теперь должны были постараться найти для нее сотрудники агентства Оубера. «Эта поденная работа на Агату была проклятием, отнимавшим массу времени и сил», — писал Корк, хотя — как в случае с Барбарой и фруктовыми саженцами — не было и речи о том, чтобы не выполнить ее поручения. Поездке Агаты и Макса в Америку предшествовала энергичная переписка между агентствами Хью Мэсси и Оубера, касающаяся организации их двухмесячного пребывания в стране. «Дорогая, простите, что обременяю, — писал Корк Дороти Оулдинг, — но, вероятно, Ваш ответ поможет мне выдержать тот град вопросов, которыми, не сомневаюсь, меня осыплют Мэллоуэны по возвращении из Швейцарии».[527]

Европа стала теперь излюбленным местом путешествий Агаты: Париж, Бельгия, Обераммергау, Мерлинген… «Ничего не пересылайте мне в Мерлинген, если только не случится чего-то настолько срочного, что без этого нельзя будет обойтись!! — писала она Корку в июле 1966-го. — Письма не самая большая радость моей жизни!» Для этих швейцарских каникул был нанят шикарный автомобиль, хотя Макс просил что-нибудь «поскромнее». В Америку они летели эконом-классом. Как сказал Джон Мэллоуэн, «мои тетя и дядя всегда говорили, что у них нет денег».[528] Удивительный парадокс: в Париже они останавливались в «Ритце», но при этом Макс жаловался на иены; большую часть времени они жили в Уинтербруке, но «почти ничего не тратили на дом».[529] Когда дом продавали, выяснилось, что крыша — в ужасном состоянии. В Гринвее дела обстояли лучше, потому что о нем заботились Розалинда и Энтони. Поллирэч перешел к Мэтью после его женитьбы в 1967 году, а Хиксы, чтобы постоянно быть под рукой, поселились в Фэрри-коттедже, стоявшем в конце гринвейского сада.

Чем ближе к восьмидесятилетию подходила Агата, тем больше ухода ей требовалось. Тем не менее книги, написанные ею в 1960-х, многие считают более сильными с творческой точки зрения, чем те, что были созданы в предыдущее десятилетие. Она больше не писала на волшебном автопилоте; теперь она углублялась в новые сферы, исследуя новый мир, с которым, как считалось, шагала не в ногу. Качество этих работ разное: за восхитительно изобретательной «Виллой „Белый конь“» следовал элегический роман «И, треснув, зеркало звенит», исполненный проникновения в суть описываемых явлений и характеров; а за ним — «Часы», необъяснимо плохая книга. «Карибская тайна» — это типичная Кристи, как и — в целом — «Вечеринка в Хэллоуин». Но в «Отеле „Бертрам“», «Третьей девушке», «Ночной тьме» и написанном в 1970 году «Пассажире из Франкфурта» видно, как блестяще сумела Агата уловить суть современности, в незнакомое лицо которой открыто заглянула.

В «Третьей девушке» действие происходит в свингующем Лондоне[530] — городе битников, сексуальной свободы и наркотиков, девушек — «непривлекательных Офелий» и молодых людей — красавцев Ван Дайков. «Редактор поражен тем, как Вам удалось „ухватить“ эти молодежные типажи», — с восхищением сообщал ей Корк в августе 1966-го. Большая часть книги написана от лица Ариадны Оливер, что для «Третьей девушки» оказалось очень удачным приемом. Голос рассказчицы звучит сильно и ясно (к слову сказать, в то время Агата уже пользовалась диктофоном). Миссис Оливер откровенно заинтригована этим новомодным Лондоном, и ее размышления о нем, которые представляют собой упрощенный вариант собственных мыслей Агаты, вдыхают жизнь в описываемую ею среду. Например, она следует за молодым человеком («Павлином», как она его называет) в Челси, в захудалую мастерскую художника. Место действия описано чрезвычайно убедительно, как и три других персонажа, которых миссис Оливер там находит и которые обращаются с ней в типичной юношеской манере, представляющей собой смесь панибратства, непочтительности и легкой угрозы. Миссис Оливер, как и Агата, — трезвенница и отказывается выпить то, что ей предлагают. «Ах, дама не пьет, — ерничает Павлин. — Кто бы мог подумать?»

В «Ночной тьме», пожалуй, самом удивительном из этих произведений, угроза ощущается куда сильнее. В возрасте семидесяти шести лет Агата предприняла неожиданно смелый эксперимент: она написала книгу от лица молодого рабочего Майкла Роджерса, обладающего кучей врожденных достоинств, но являющегося пленником мечтаний, кои он даже не вполне сознает. Он грезит о другой, восхитительной жизни: о доме несказанной красоты и девушке, напоминающей богиню. Чтобы воплотить свои мечты, он совершает убийство, а потом самоубийство становится его мечтой. Душа свою девушку-богиню, он говорит: «Я больше не принадлежал ей. Я был собой. Я переходил в иное царство, такое, о каком мечтал».

Агата говорила об этой книге так, будто она не слишком отличалась от всего остального, что она написала: «Люди качали головами [когда она рассказывала о том, что она сейчас пишет], словно хотели сказать: „И что может такая мелкопоместная дама, как она, сделать с подобным персонажем? Она же черт-те что напорет!“ Думаю, я ничего не напорола, и это даже было не особенно трудно. Я слушала, как моя уборщица разговаривает со своими родственниками. И я всегда обожала прислушиваться к разговорам в магазинах, автобусах и кафе. Просто держала ушки на макушке. В этом весь секрет».[531]

У нее было врожденное чутье к языку; еще в юности, уловив нюансы и ритмы речи, которую слышала в Египте, она умело использовала их в своем подростковом романе «Снег над пустыней». Но что впечатляет больше всего в «Ночной тьме», так это не точность манеры речи Майкла, а проникновение в образ его мыслей. Агата интуитивно поняла мощное веяние конца двадцатого века, столь чуждое ей самой: убежденность людей в своем праве, заставлявшую их верить, что все, чего они хотят, им подвластно. Майкл Роджерс не просто психопат, он создание своей нравственно обедненной эпохи, но Агата, воспитанная в совершенно других понятиях — понятиях долга и бескорыстия, сумела осмыслить и воплотить его характер с удивительной точностью. Ей были внятны его обаяние, его побуждения, его неукорененность в жизни, его эгоизм, его вера в то, что он может сам построить свою судьбу и что удовлетворение собственных желаний и есть самоутверждение. Пространство, где должна была бы обитать его душа, — смысловой центр книги; ее доминанта — взрывная смесь желаний и душевной опустошенности.