Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

Должна любить спокойно, величаво.

Должна любить сияньем мудрых глаз

И повседневной ласковой заботой,

А я бы на свидание сейчас

К тебе летела в дождик, под ворота.

И я смеюсь над тем, что любишь ты

Прикинуться и старше и недужней.

Моей любви осенние цветы,

Как цинии с расцветкой терпкой южной.

Наталья Петровна не только писала стихи. Она занималась многим: сочиняла книги для детей, переводила с английского и французского, сочиняла тексты для песен, наконец, переводила либретто к итальянским и французским операм.

«Штук десять, по-моему, мне пришлось посмотреть в Большом театре, – вспоминал Андрей Кончаловский. – Помню, я просидел и проскучал смертельно, потому что терпеть не мог опер. Я думал о футболе, мне было девять лет. “Орфей в аду”, какой-то бред! Но ходить было надо. Мама занималась образованием. Большинство ее книжек – это попытка делиться своими знаниями в литературной форме: книги о Сурикове, о Москве, об Эдит Пиаф».

Сама Наталья Петровна так писала о занятиях литературой: «Я училась видеть среди художников и потому, начав заниматься литературой, стремилась донести до читателя в цвете все то, чем хочу с ним поделиться.

Конечно, в литературе существуют и портрет, и пейзаж, жанровая картинка, и наброски карандашом, и перышком, и часто механическая фотография. Вот, может быть, потому я никогда не напишу роман. Мне достаточно натуры. Она так заполняет мое жизненное восприятие, что потребности в художественном вымысле у меня нет».

«Помню, мама делала операцию катаракты глаза, она лежала в Одинцовской больнице, – рассказывал Никита Михалков. – Она просила меня привезти ей какие-то тапочки, еще что-то. Когда я шел по коридору, слышал, как она рассказывала об Эдит Пиаф.

Я вошел и увидел такую картину: вокруг нее сидят восемь старушек с перевязанными глазами, уже после операции, и раскрыв рты слушают мамин рассказ про эту певицу.

Только сейчас я понимаю весь масштаб ее личности. Горячее ощущение жизни, огромный аристократизм. Ей все было интересно. Она никогда не подпускала к себе слишком близко тех, кто мог потрепать ее по щеке, но всегда эта дистанция была уважительной и заинтересованной, поэтому она пользовалась огромным уважением и любовью у самых разных людей.

Она все время строила, не только дом или что-то еще: она строила жизнь. Все вокруг нее крутилось: дети, внуки, жены настоящие, бывшие, будущие. Все вращалось вокруг этого стержня».

Мы попытались наполнить эту программу зрительными образами: старинная усадьба, заросший сад с пустыми качелями, живопись Петра Кончаловского, фотографии нашей героини. Какие-то тургеневские мотивы, своего рода «дворянское гнездо» советского времени.

В начале и в конце фильма картину дополняла музыка: звучал романс из картины «Дворянское гнездо», слова к которому написала Наталья Петровна. «При дороги ивы, ивушки стояли, то сплетали косы, то их расплетали…»

В финале Андрей Кончаловский показывал редкую фотографию, сделанную в начале XX века. «Здесь Наталья Петровна, совсем маленькая, – с грустью пояснял он. – Со своей мамой – дочкой Сурикова – и со своей тетей. Буквально чеховская терраса. Какое счастье, что сохранились эти фотографии!»

10. Русские американцы

Воспоминание о Нью-Йорке: скамейка в парке, одинокая фигура женщины, розовые ветви деревьев, решетка, сквозь которую проглядывает силуэт небоскреба. Именно такой Нью-Йорк связан у меня сразу с несколькими проектами.

В Нью-Йорке работал режиссер Гарий Черняховский, личность известная. В 1980‐е годы по Москве гремел его спектакль «Сашка», поставленный по повести Вячеслава Кондратьева. На телевидении в «Останкино» он прославился как постановщик популярнейшей программы «Вокруг смеха», а в девяностые укатил в Америку. Для телеканала «Культура» Черняховский снимал цикл программ «Легенды и культурные явления Америки». Иногда просто присылал интересные материалы и интервью. Наша совместная работа началась с фильма о поэте Александре Межирове, очень известном в советское время. Я снимала его еще в «Останкино», тогда было много передач о поэзии. Отдельные программы, поэтические композиции к знаменательным датам.

Межиров относился к поэтам военного поколения, и, как правило, когда готовилась передача к празднику или знаменательному событию, в нее обязательно включалось стихотворение «Коммунисты, вперед!», похожее на молитву. Эта была визитная карточка Александра Межирова.

Приближается день.

Продолжается век.

Индевеют штыки в караулах Кремля…

Повсеместно,

Где скрещены трассы свинца,

Где труда бескорыстного – невпроворот,

Сквозь века,

       на века,

          навсегда,

             до конца:

– Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

У Межирова была необычная внешность: высокий лоб, голубые глаза чуть навыкате, седина на затылке. Он заикался, но стихи читал гладко, выразительно и вдохновенно. В конце одного своего «зимнего стихотворения» поэт признался:

И я, противник од,

Пишу в высоком штиле,

И тает первый снег

На сердце у меня.

Действительно, Межиров был противником од. Его поэзия – резкая, взрывчатая, совсем не парадная, часто – философская. Я и сейчас, видя бесконечное количество строящихся домов в нашем районе, повторяю его строки:

Строим, строим города

Сказочного роста.

А был ли ты когда

Человеком просто?

Все долбим, долбим, долбим

Сваи забиваем.

А бывал ли ты любим

И незабываем?

Кажется, уже в начале перестройки с поэтом случилась трагедия. Межиров ехал на машине, была глубокая ночь, случайно он сбил человека – актера Театра на Таганке. По одной из версий, Александр Петрович испугался, скорую помощь не вызвал, и просто скрылся. Через несколько месяцев актер умер. Милиция дело замяла, а через какое-то время Межиров навсегда уехал в Америку.

В 2003 году Гарий Черняховский прислал из Америки интервью с Александром Межировым. Поэт жил в Портланде, в доме престарелых. Он погрузнел и одряхлел, чувствовалось его безграничное одиночество и скрытая ностальгия по России, где он был так знаменит.

Монтировать программу мне помогала режиссер Галина Самойлова, высокий профессионал, бесконечно трепетно относящийся к своей профессии. Она нашла редкую военную хронику и лирические кадры под «Тишайший снегопад», которое Александр Межиров читал в Америке, в садике своей обители, на фоне розовых кустов. Это была одна из последних съемок поэта. Программу мы назвали «Какая музыка была…».

Сотрудничество с Гарием Черняховским, «американцем», как я его называла, продолжалось. Неожиданно мне предложили написать сценарий о хореографе Джордже Баланчине, большую часть жизни обитавшем в Нью-Йорке. В январе 2004 года исполнялось сто лет со дня его рождения. К этой дате и был приурочен документальный фильм.

«Вот, возьми, прочитай! – сказала мне Лена Ковалевская, руководитель студии спецроектов, и положила на стол книгу музыковеда Соломона Волкова “Страсти по Чайковскому”. – Там много о Баланчине. Соломон Волков живет в Нью-Йорке. Придумаешь сценарий и поедешь на съемки. Режиссер – Гарик». Гариком